Тату ручкой на руке легкие

Тату ручкой на руке легкие

Тату ручкой на руке легкие

Тату ручкой на руке легкие

Тату ручкой на руке легкие

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Тилли Коул

Серия «Души в шрамах» - 1

Рейз


Рейз

Название: Тилли Коул, «Рейз», серия «Души в шрамах», книга 1.

Переводчики: Лена Виц. и Агнесса С.(пролог - 8 глава)

Редактор: Irina Valerevna и Лена Виц. (пролог - 8 глава)

Вычитка: Matreshka

Обложка и оформление: Mistress

Переведено для группы: https://vk.com/stagedive

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Для того, чтобы вернуть прежнюю жизнь, нужно сначала посмотреть в лицо смерти…

Один мужчина лишен своей свободы, своей морали... своей жизни.

Находясь в неволе, где только калечат, убивают и режут, заключенный 818 больше не испытывает вины и становится непревзойденным, непобедимым бойцом на ринге. Насилие — это все, что он знает. Смерть и жестокость стали хозяевами его судьбы.

После нескольких лет заключения в подземном аду, только одна мысль занимает его ум: месть... кровавая, медленная и жестокая.

Месть человеку, который солгал.

Месть человеку, который уничтожил его.

Месть человеку, который осудил его и превратил его в это: машину для убийств, подпитываемую яростью. Монстра, лишенного человечности; Монстра, переполненного ненавистью.

И никто не встанет на пути к тому, чего он хочет.

Одна женщина лишилась своей свободы, своей морали ... своей жизни.

Киса Волкова единственная дочь Кирилла «Глушителя» Волкова, главы печально известной русской мафии в Нью-Йорке «Триада». Ее жизнь в безопасности. Но в реальности — это виртуальная тюрьма. Жестокое отношение отца к своим соперникам и его прибыльная, вызывающая зависть, подпольная азартная организация — «Подземелье» — причины того, что у их двери всегда скрываются враги.

Она мечтает быть свободной.

Киса знала только жестокость и потери в своей недолгой жизни. Она работает управляющей в смертельном предприятии ее отца, и только горем и болью наполнены ее дни. Ее отец мафиози, в ее мире все по жестким правилам. И ее жених, Алик Дуров, не лучше; Пятикратный чемпион «Подземелья», непоколебимый убийца, бесценный сын лучшего друга ее отца и ее собственный — что больше всего возмущает — личный охранник. Непревзойденный в силе и социальном положении, Алик управляет каждым аспектом жизни Кисы, контролирует каждый ее шаг; держит в подчинении и не дает свободы... однажды ночью все меняется.

Во время работы в церкви — только там можно избавиться от постоянного наблюдения — Киса натыкается на татуированного, в шрамах, но потрясающе красивого бездомного человека. Что-то в нем вызывает у нее глубокие чувства; знакомые, но донельзя запрещенные желания. Он не говорит. Ни с кем не общается. Он человек, которого она спасла и человек, которого она должна быстро забыть... для их общего блага.

Но когда неделю спустя, нежданно-негаданно он заменяет бойца в «Подземелье», Киса понимает, что у нее большие неприятности. Он безжалостно ломает и убивает своих оппонентов, оставляя в результате страх от вида смерти в его глазах.

Киса одержима им. Тоскует по нему. Жаждет его прикосновений. Желает обладать этим загадочным человеком... этим мужчиной, которого они называют Рейз.

 

Содержание:

Пролог

1 глава

2 глава

3 глава

4 глава

5 глава

6 глава

7 глава

8 глава

9 глава

10 глава

11 глава

12 глава

13 глава

14 глава

15 глава

16 глава

17 глава

18 глава

19 глава

20 глава

21 глава

22 глава

23 глава

Эпилог

Бонусные сцены

Плейлист

 

Пролог

«Ты мчишься по жизни, как бушующий огонь.

Я проливаюсь, словно грозовой ливень...»

Little Big Town, Live Forever

«Им было предначертано быть вместе, один мальчик и одна девочка, две половинки сердца, посланные странствовать по свету. Бог захотел проверить, насколько искренней была любовь и сможет ли она выдержать испытания. Он хотел увидеть, как половинки одной души смогут найти друг друга, несмотря ни на что. Пройдут годы, каждому из них будет больно, они будут грустить, но в один из дней, когда они меньше всего ожидали, их пути пересекутся снова. Вопрос в том: смогут ли их души узнать друг друга? Смогут ли они найти путь, чтобы возродить любовь…?»

Его сердце билось, как барабан — быстро, сильно и громко.

Дыхание было таким же сильным как шторм, а грудная клетка сжималась от тяжелых вдохов.

Страх просачивался сквозь кости, ощущался каждой клеточкой тела, руки дрожали как осиновый лист, пот стекал по телу.

— Добро пожаловать в ад, пацан.

Эти четыре слова первое, что услышал ребенок, когда он был вынужден спускаться в сырой подвал, от охранника, стоящего впереди. Все вокруг было черным; все было черным черно. Охранники одеты в черное, стены грузовика, который привез его сюда, были черными, небо снаружи было черным и комната без окон, где они сейчас стояли, тоже черной. Застойный воздух был влажным и плотным, в помещение было невероятно жарко. Вонь от грязи, пота и не пойми еще чего обжигала ноздри мальчика и заставляла желудок сжиматься. Ноги застряли в липкой, грязной земле.

«Черт», — подумал ребенок, вспоминая слова охранника. Это было живое дыхание ада.

Затем охранник снова толкнул его вниз по крутой скользкой лестнице, вдоль которой горели тусклые факелы, прикрепленные к стенам. Стены были высокие, желто-коричневого цвета, а старый вентилятор скрипел где-то там и тщетно пытался охладить горячий воздух. Из подвесных труб на бетонный пол капала грязная сточная вода, крысы и другие паразиты роились у его ног.

Это место было гребаной дырой.

И снова тяжелая рука опустилась на спину мальчика, подталкивая его в узкий коридор. С каждым шагом, дыхание охранника все сильнее било по ушам. С каждым шагом, он чувствовал, как его сердце бешено бьется в груди, практически раня. С каждым шагом, ребенок все отчетливей слышал хриплый, неприятный звук, исходивший прямо с той стороны толстой, на вид железной, двери. Люди визжали и ржали, к тому же все это сопровождалось неповторимым лязгом металла о металл.

Глаза мальчика широко открылись, ноздри расширились от страха, когда он посмотрел на дверь. Все в этом месте кричало о том, что здесь явно не безопасно; на самом деле, при каждом новом повороте все, что он чувствовал, — это настоящий ужас.

Охранник остановил мальчика. Медленно и громко он дважды постучал в железную дверь. Каждый стук отдавался в груди, как в пушке. Открылся замок, зазвенели ключи и, наконец, железная дверь приоткрылась.

Глаза ребенка расширились от недоумения, когда он рассмотрел присутствующих. В переполненном зале находились только мужчины, в нем не было ни одного свободного дюйма, потные тела толкали друг друга от одной стены к другой.

Мужчины пили водку, обменивали деньги, размахивали в волнении руками, как вдруг все они остановились и уставились прямо перед собой; их внимание привлекло что-то, находящееся впереди.

— Пацан, подвинься, — приказал охранник.

Мальчик передвинулся, но резко остановился, не желая переступать порог этого «ада». Ребенок не смог сдвинуться даже на миллиметр. Он застыл на месте, у него затряслись ноги и закружилась голова.

Охранник схватил ребенка за загривок на шее, заставив его вздрогнуть, и настойчиво потащил в толпе. Мужчины смерили его взглядом; одни с одобрением, другие, в большинстве, с пренебрежением. Постепенно окружающие ребенка стали превращаться в неясные очертания — увиденное им и ужасные запахи сыграли свое дело.

Мальчик почувствовал слабость во всем теле. Легкие горели даже от крошечных вздохов, от страха затряслись пальцы, но он встряхнул головой, выкинул неприятные мысли, и, вспомнив уроки отца, гордо вскинул голову, смело встречая каждый любопытный взгляд.

Когда толпа медленно, но все-таки разошлась, паренек на мгновение вздрогнул на месте от открывшегося перед глазами вида — на огромной площадке располагалась стальная клетка от пола до потолка, сверху обматываемая по периметру острой колючей проволокой. Какие-то движения происходили внутри. Крики боли и брызги крови исходили из клетки. Капли крови попали на грудь и лицо серой униформы. На этот раз он вообще забыл, как дышать. Мальчик замер, замер на месте от шока, металлический запах крови ворвался в нос.

Он не поверил своим глазам. Его мозг просто не мог переварить то, что мальчик увидел: боль, куски плоти, плачь, кровь... так много боли и крови.

Вдруг он ощутил гнилое дыхание возле своего уха. Ребенок вздрогнул и вдохнул тошнотворный запах несвежей пищи и едкого табачного дыма.

— Выпей это парень. То, что ты увидел в клетке, слишком для тебя.

Мальчик затаил дыхание насколько мог. Он резко выдохнул, подавляя желание закашлять или закричать.

Его с самого раннего возраста учили никогда не показывать свои эмоции. Отец наказал бы его, если бы он посмел пожаловаться, не говоря о том, чтобы заплакать. Ребенок взял себя в руки. Мальчик решил вести себя спокойно, серьезно и стойко.

Из клетки донесся громкий рев, потом звук удара, а затем рвоты. Когда большой зритель внезапно развернулся, улыбаясь от счастья, все стало ясно. Бойцы в клетке были дети... мальчики, выглядевшие не старше, чем он сам.

И они боролись... насмерть...

Не веря глазам, ребенок метнулся к клетке. В клетке находились оружия всех видов: ножи, цепи, молотки, топоры. И это только малая часть.

Один из маленьких бойцов отшатнулся, схватившись за живот, а его противник кружил над ним как животное, безумные выпуклые глаза говорили о том, как он сосредоточен на своей жертве. Не сомневаясь, что он сильнейший из двух бойцов, нападающий еще сильнее обхватил нож с длинным лезвием. С него капала кровь.

Жертва, шатаясь, повернулась лицом к толпе и вцепилась руками в толстую сетку, которая окружала клетку. Только тогда можно было увидеть, как из зияющей раны сочилась кровь и виднелись внутренние органы.

Мальчик боролся с тошнотой, наблюдая затем, как смертельно раненный боец, мучается в агонии. Желудок ребенка болезненно сжался, и вдруг его вырвало на уже грязный пол. Вытирая рот рукавом серой формы, мальчик выпрямился, только для того чтобы увидеть, как проигравший боец делает свои последние вдохи.

Толпа мужчин разразилась смесью криков успеха или стонами разочарования, пачки денег быстро сменяли своих хозяев. Бой окончился. Шум в подвале усилился, но люди были сосредоточены только на своих победах и игнорировали победителя в центре клетки.

Но мальчик не мог отвести взгляда. Его взгляд был прикован к бойцу, оставшемуся в живых.

Он наблюдал, как победитель, весь в крови и кишках соперника, упал на колени. У него не было сил. Глаза были красными, тело дрожало.

Мальчик видел, как победитель напрягся от гнева, откинул голову и закричал от боли, глядя на вытекающую кровь своей жертвы.

Он наблюдал, как победитель обронил свой окровавленный нож, как он перестал двигаться.

Ребенок встретился взглядом с победителем. Он уже знал, какое будущее его ожидает.

В тот же миг гнилое дыхание коснулось щеки ребенка, и он услышал.

— Отныне тебя будут звать боец 818, и если ты хочешь жить, то знаешь, что надо сделать, чтобы выжить в этом аду.

И 818 сделал.

Спустя какое-то время 818 стал непобедимым.

818 стал смертью.

Чертовым.

Холодным, как лед.

Убийцей.

1 глава

Киса

Наши дни...

— Черт, мышка, ты такая чертовски тугая...

Сильные руки моего жениха прижимали меня к кровати, в то время как его член двигался во мне с невероятной силой. Его бедра держали меня на месте. Я попыталась двигаться. Уперлась руками ему в грудь, но он не сдвинулся с места даже на миллиметр.

Так всегда было, когда он брал меня — жестко, грубо, резко... я теряла контроль.

Голубые глаза Алика горели огнем, когда я сопротивлялась ему. Ему нравится мое сопротивление в постели. Он любит трахать. Мы никогда не занимаемся любовью. Просто трах — жесткий и так долго, как он может.

Правой рукой он обхватил мою шею, не слишком плотно, чтобы не задохнулась, но достаточно плотно, чтобы удержать меня на месте, после чего я вцепилась в его спину и плечи ухоженными ногтями с французским маникюром.

Я дернула бедрами, но он своими удержал меня, его член врезался в меня, затрагивая эрогенную зону и заставляя кричать от удовольствия. Алик усмехнулся моей неудачной попытке освободиться, его рот был в дюйме от моего лица.

— Только попробуй, мышка. Только попробуй избавиться от меня... Я, блдь, владею тобой, — прорычал он мне на ухо, и его член дернулся во мне, заставляя меня кричать и до крови кусать его плечо. Пальцы Алика сжали мое горло, чтобы стоны не были так слышны. Его дыхание участилось, челюсти напряглись, глаза впились в меня.

— Давай, мышка, кончай! — приказал он, врезаясь в меня еще три раза, почти раня клитор. Когда я кончила, мышцы лона обхватили его так плотно, как только можно.

Я ненавидела, что он так хорошо знал мое тело. Ненавидела, что он знал, как получить меня, как заставить меня кричать. Когда я кончила, Алик понял это, как свидетельство моей любви к нему, а сейчас он мне еще раз показал, кто господин и какой властью обладает надо мной.

Рука двинулась с моего плеча и зарылась в волосах, Алик жестко дернул одну из длинных светло-каштановых прядей, закрыл глаза и открыл рот. Затем с оглушительным ревом стал жестко врезаться в мое лоно. Тело выгнулось дугой, когда мои твердые соски коснулись его рельефной, накачанной груди.

— Киса... блдь! — Алик застонал и медленно вонзился в последний раз. Он тяжело задышал, мышцы его большого тела напряглись.

Не отпуская шею и волосы, он прижался к моим губам, наши языки переплелись. Я, как всегда, стонала так, как хотел этого он, пока его член работал возле моего чувствительного клитора.

Алик отстранился, удовольствие отразилось на его лице.

— Мышка, тебе нравится, когда я трахаю твою киску?

Его рот опустился к моему уху, а язык лизнул мочку.

— Любишь, когда тебя трахают грубо? Любишь, когда я оставляю синяки?

Алик отпустил шею, только для того чтобы сжать мою грудь, потянув напряженный сосок. Я зашипела и закричала, отчего Алик улыбнулся.

— Я тоже люблю трахать тебя, мышка, — пробормотал он. Затем резко достал из меня еще жесткий член, оставив лежать меня на его широкой кровати в роскошной квартире в Бруклине. Я попыталась отдышаться и прийти в себя. Он пересек комнату, блистая своим совершенным телом, и взлохматил рукой темные волосы.

Алик схватил полотенце из шкафа и обернул его вокруг бедер. Я переместилась в постели и посмотрела на него.

Он так изменился с того момента как мы были детьми. Его тело, благодаря тому, что он стал борцом, было громоздким, кожа — слегка загорелой. Аристократическое, словно высеченное лицо, даже можно назвать красивым. Алик Дуров — человек, который решил присвоить меня себе, когда мы были просто парочкой детей Братвы, пытающихся пробраться через испытания и невзгоды грубой жизни мафии. Когда он был ребенком, я считала его не больше, чем просто другом, пока он не заставил меня взглянуть на него по-другому.

Мы выросли вместе. Наши отцы были двое из трех «Красных» королей Нью-Йоркской мафии. Мой отец, Кирилл Волков, или Пахан, Большой Босс, который управлял российской преступной организацией в Нью-Йорке. Отец Алика, Абрам Дуров, или коллектор, был вторым в этой иерархии. Его дело убивать и запугивать. Садистский, неумолимый и жестокий ...

Каков отец, таков и сын.

В течение многих лет Алик хотел меня. С детства он всегда хотел, чтобы я была рядом. Он всегда был агрессивным, первым начинал драки, все время попадал в беду. Он говорил мне, что слышит голоса в голове; голоса, которые говорят ему навредить людям, но, когда он со мной, то спокоен, голоса уходят.

Мне стало жаль Алика. И всегда было. Имея такого отца, как Абрам, кажется, что ты живешь с самим дьяволом. Но у меня был другой мальчик, которого я любила, обожала его... была рождена, чтобы любить его. Тогда трагедия забрала нас друг у друга. В течение нескольких дней Алик сделал свой ход и, в свою очередь, сделал меня своей.

С тех пор мы вместе.

Как принц и принцесса мафии для всего российского общества Нью-Йорка мы выглядели «идеальной» парой. У Алика не было другого выхода. Он одержим мной, контролирует каждый мой шаг. Я мышка — его маленькая мышка.

Я не смела искать другого. Алик убьет любого, кто встанет между нами. И это была ни угроза; это было то, что Алик сделал.

Он убил.

Он живет, чтобы убивать.

Я знала, что Алик, будучи бойцом, убивал за Братву, да и за пределами клетки тоже. Ему нравятся чужие страдания.

Алик Дуров — «Мясник» — был бесспорным пятикратным чемпионом Подземелья. В двадцать пять, почти двадцать шесть лет, он был самым опасным человеком в Нью-Йорке.

Я никогда не смогу покинуть его. Я не смога бы даже, если бы захотела. В жизни Братвы мужчины всегда были во главе, женщины же поступали так, как они этого хотели. Это было сутью жизни Братвы, и никто ничего не менял, она всех устраивала.

Сентиментальные чувства и понятия «истинной любви» не имеют значения в этой жизни. Это было общество, основанное на уважении и поддержке «семьи».



Алик посмотрел на меня, и его светлые глаза снова вспыхнули. Он погладил свой твердый член под красным полотенцем от Версаче. Медленно покачав головой, он разрывался между своим желанием и тем, что сейчас важнее.

— Мне нужно принять душ, мышка. Я должен быть на месте в десять. Серж приедет, чтобы отвезти тебя домой. Я не могу трахнуть тебя снова, даже если хочу. — Его взгляд смягчился. — Ты же знаешь, что я хочу тебя. Мне всегда будет этого мало, малышка.

— Значит, мы сегодня не поужинаем вместе? Ты ведь помнишь, какая сегодня дата? — нахмурившись, я осторожно спросила.

Я пыталась показать, что разочарована. Но все, что я чувствовала, — это облегчение. Облегчение, что Алику не придется жаловаться на то, что я что-то неправильно сделала, а последующий жесткий трах будет оправдан тем, что это мое наказание.

Он подошел ко мне и схватил меня за подбородок так, чтобы наши взгляды встретились.

— Есть дело, мышка.

— Где? И как долго? — спросил я, желая сразу все узнать.

Лицо Алика окаменело.

Хватка на моем подбородке усилилась, и я поняла, что перешла грань. Моя челюсть заболела, и я вздрогнула от тупой боли и давления.

— Бизнес есть бизнес. Он занимает много времени. Нужно — значит нужно, — сказал Алик и от досады покачал головой.

Я опустила глаза в слепом подчинении и кивнула, что все поняла, он подавлял меня своей непоколебимой волей. Алик протяжно вздохнул. Затем впился в мои губы, легонько прикусывая их и вырывая у меня стон. Секундой позже он разорвал поцелуй.

— Блдь! Я не могу злиться на тебя, мышка. Ты так чертовски красива.

Я осторожно подняла дрожащую руку и погладила покрытую щетиной щеку.

— Я люблю тебя, Алик, — прошептала я сквозь слезы.

Он все, что у меня было. Мое единственное будущее. И я люблю его в некоторой степени... он был мне нужен. Я хотела кому-нибудь принадлежать и хотела, чтобы меня любили. Взгляд Алика немного смягчился. Он не мог показать мне свою слабость. Но я знала, что он любил слышать эти три слова из моих уст. Они успокоили монстра внутри него.

Еще один жесткий поцелуй в губы, потом он встал и пошел в ванную. Сердце забилось, нервы были на пределе, и я спросила:

— Можно мне пойти сегодня с отцом Хрущевым раздавать милостыню? Он распределяет гуманитарную помощь бездомным.

Алик остановился, а потом повернулся, чтобы посмотреть на меня и со снисходительной ухмылкой на лице пошутил:

— Ступай, моя хорошая маленькая мышка. Иди служить Богу! Иди спасать отбросов на улицах.

Его снисходительный смех продолжал слышаться из ванной, но я проигнорировала унижение и решила воспользоваться этим коротким разрешением. Я ощущала себя... нормально.

В церковь мой отец и жених не посылали своих людей, чтобы шпионить за мной. Никто не посмеет поднять на меня руку в священной церкви. Это было единственное место, где я чувствовала себя по-настоящему свободной. Здесь я могла жить спокойно со своим прошлым и воспоминаниями, которые мне дороги.

Поднявшись с огромной кровати, я посмотрела на свое отражение в богатом позолоченном зеркале. Я с трудом узнала девочку передо мной. Она заблудилась где-то на протяжении многих лет, скрываясь ото всех и спасая свою жизнь. Ее голубые глаза были мертвы, обычно загорелая кожа стала бледной, а некогда длинные светло-русые волосы потускнели.

Я тень той девочки, что когда-то была.

Небольшие синяки уже были видны на шее. Значит, придется носить водолазки с высоким горлом, хотя сейчас лето. С подросткового возраста водолазки стали главными вещами в моем гардеробе. Слишком рано я узнала о сексуальных пристрастиях Алика.

Быстро переодевшись, я провела руками по волосам, убедившись, что все нормально. Алику не понравится, если я не буду выглядеть идеально. Перейдя в гостиную, я села на старинное кресло времен революции, принадлежавшее бабушке Алика. Я ждала, чтобы покорно попрощаться.

Осмотрела роскошную мебель ХХ века. Это место просто кричало о статусе и богатстве. Мой желудок сжался в страхе. В свое время, через год, это место станет моим домом. Я буду королевой этого пентхауса, это золотая клетка станет моей тюрьмой. Конвенция Братвы сказала, что мы не можем жить вместе, пока не женаты. Все это шло от Отца нашей Русской православной церкви. Я каждый день благодарю за это Бога.

Мой отец одобрил брак. Он подходит нашему образу жизни. Он не видел плохую сторону Алика, и даже если видел, то предпочитал не замечать. Он видел только сильного и безжалостного человека. Алик был под стать своему отцу. Моему отцу важно только то, чтобы он доказал, что достоин быть в Братве. Ведь он должен взять бразды правления и быть хорошим лидером. Моя мама умерла, когда мне было пятнадцать. Мой папа сломался, но Алик стал моей поддержкой, мальчиком, который заботился обо мне, когда все ушли в ад. Папа любил его за это.

Я вернулась к мысли, что еще год у меня будут мимолетные моменты свободы, прежде чем я стану идеальной женой единственного наследника Братвы. Алик, в скором времени, будет контролировать весь российский преступный андеграунд, ведь к этой должности он готовился всю жизнь.

Мимолетом отметила, что вода больше не шумит, и это значит, что не пройдет и минуты, как Алик выйдет в гостиную искать меня.

Его напряженное лицо расслабилось, когда он увидел, что я покорно ожидаю его, сидя в кресле бабушки. Алик наклонил голову и прищурил глаза.

— На минуту я подумал, что ты ушла, не получив при этом моего разрешения и тем самым бросила мне вызов, мышка... На минуту я подумал, что ты потеряла последние мозги.

Встав с места, я улыбнулась и подошла к нему. Мой палец медленно скользил вниз по его груди.

— Никогда, малыш, — я чуть ли не мурлыкала, чтобы успокоить его. — Я никогда не брошу тебе вызов, никогда не бросала и вообще не собираюсь этого делать.

Алик обнял меня за талию и притянул к влажной груди, так сильно, что я не могла дышать. Он крепко держал меня за волосы, не давая возможности двигаться.

— Ты станешь идеальной женой, Киса. Я давно хотел тебя в своей постели, хотел спать с тобой рядом. Чертовски давно. Я ненавижу, когда приходится каждую ночь возвращать тебя обратно отцу, не имея возможности трахать тебя в течение нескольких часов, привязать тебя к кровати, заставлять кричать, не иметь возможности подчинить тебя... и опять трахать, пока ты не сможешь ходить. Я хочу полностью обладать тобой, чтобы освободить тебя от власти Пахана и полностью контролировать тебя... все время.

— Скоро, малыш, — успокоила я.

Алик ослабил хватку и отпустил мои волосы, его напряженные голубые глаза на секунду смягчились.

— Да, — ответил он, сильно хлопнув по заднице, оставляя новые синяки, и собственнически поцеловал в опухшие губы.

Затем Алик разорвал объятия. Уже на пути в спальню он крикнул через плечо:

— Серж внизу. Он отвезет тебя в церковь.

Я расслабилась, но замерла, когда он приказал:

— Только сначала переоденься. Ты не можешь ходить в таком виде. Я выйду из себя, если ты ослушаешься!

— Не буду. Я люблю тебя, малыш. Всегда,— быстро выпалила я.

Алик расслабился.

Он повернулся, вскинул подбородок, насмешливо ухмыльнулся и сказал:

— Мышка, я тоже тебя люблю.

Мои плечи опустились от облегчения. Он поверил в спектакль с привязанностью. Успокоился. Именно в эти сентиментальные моменты, можно было увидеть капельку человечности в Алике. Это были заветные моменты. Будучи ребенком, Алик был встревоженным, часто сердился и любил причинить боль другим; он часто заставлял других детей страдать. Абрам воспитал его таким. Я понимала, люди Братвы не могут быть другими. Но годы боев и убийств в Подземелье ожесточили Алика. Его темная сторона уверенно заслонила свет, который в нем остался. В той жизни, что ведет Братва, нет другого пути. Тем не менее, я хотела, чтобы его светлая сторона показывала себя чаще.

Это было глупо для меня, а для других — непонятно. Но я любила Алика по-своему, насколько позволяет мое раненое сердце. Я хотела, чтобы у него был свой мирок. Он так страдал... я хотела облегчить его жизнь.

Потерявшись в красивой улыбке Алика, мое сердце взлетало на волнах надежды, я так хотела видеть в нем хоть что-то хорошее, что я, наконец, достучалась до него, но мои мечты быстро разбивались вдребезги, когда он показывал свою жестокость.

Безумное желание Алика обладать мной вышло на первый план, и он предупредил меня:

— Ты должна мне будешь сказать, если с тобой сегодня вечером кто-то заговорит или посмотрит в твою сторону. Я буду действовать соответствующим образом. Ни с кем не разговаривай... только с Отцом Хрущевым. Не хочу, чтобы моя женщина выглядела как шлюха.

Я покорно кивнула. Его глаза сузились, когда он посмотрел на мое тело.

— Носи то, что скрывает твою фигуру, всю тебя. Я не хочу кого-нибудь убить, только, если он посмотрит на твои сиськи. Не забывай об этих вещах, мышка. Когда ты станешь моей женой, когда я буду владеть тобой полностью, не будет никаких ошибок. Ты станешь такой, какой я захочу тебя видеть и будешь примером для всех жен Братвы.

— Хорошо, малыш, — прошептала я с трепетом.

Алик прикусил нижнюю губу, глаза потемнели, его выпуклый член приподнял полотенце.

— Убирайся отсюда, Киса, прежде чем я не послал на хрен все дела и твой папа еще более не обозлился на меня за опоздание.

С этого разрешения я развернулась и побежал вниз по лестнице, где меня ожидал черный Lincoln Navigator. Серж, мой водитель и моего папы, был самым надежным из Быков, мой телохранитель. Он посмотрел на меня в зеркало заднего вида и вежливо спросил:

— Куда, мисс Волкова?

Я любила Сержа. Он был мне как дядя: возил куда нужно и одновременно защищал. Он никогда не был женат и не имел детей. Я думаю, что он считает меня в некотором роде дочерью. Могу рассказать ему любой секрет, и уверена, что его не узнает ни одна живая душа. Ему уже за семьдесят, но я знала, что он будет с моим папой, пока он не умрет.

— Сначала домой, а затем в церковь, пожалуйста, — ответила я.

Серж долго смотрел на меня в упор в зеркало заднего вида. Он был обеспокоен. Конечно, он не посмеет сказать что-либо вслух, но я знала, что он не любил Алика. Он знал, что я беспокоюсь о своем долге, судьбе и жизни, будучи женой Алика. Его молчаливый страх за меня, казалось, рос каждый день.

Засунув куда подальше свое беспокойство, Серж бесшумно поехал по улицам Бруклина. Я наблюдала за яркими огнями через темное окно.

По крайней мере, сегодня, в церкви я могу получить на несколько часов столь желанную свободу.

2 глава

Киса

— Киса, ты будешь раздавать пакеты с едой на улицах, хорошо?

Я с энтузиазмом улыбнулась Отцу Хрущеву, но внутри все сжалось. Ненавидела раздачу пищи на улицах, предпочитая обслуживать в безопасной близости от грузовика. На улице было слишком влажно. Я не любила ходить по темным переулкам и узким улочкам Бруклина — они были забиты бездомными, не у всех из них были хорошие намерения.

Грузовик с едой, наконец, остановился, и я подошла к Павлу: седому, маленькому, толстому человеку из нашей церкви.

— Похоже, мы сегодня вечером будем одни, Паш.

Бледный, с морщинами на лице, Павел мне тепло улыбнулся.

— Господь отблагодарит тебя, Киса. Ты делаешь богоугодную работу. Это почетное дело. Хорошее дело для тебя.

Я боролась с желанием закатить глаза и сказать ему, что моя жизнь и так полное дерьмо, и я не думаю, что Богу есть дело до меня. Вместо этого я кивнула. Пусть думает, что я согласна. Павел подчеркнул слова «хорошо» и «почетный» из-за моего папы. Слово «хорошо» и Кирилл Волков — «Глушитель» — как правило, не совместимы. Павел давно находился среди нас, часто был свидетелем разборок Братвы и Пахан с врагами.

Но как бы люди не боялись отца, я любила его и хотела всего лучшего для него. Я ходила в церковь и раздавала милостыню, потому что:

(а) мой папа приказал мне успокоить Отца Хрущева (он вечно беспокоится о жестокости бизнеса и его влиянии на наши души);

(б) если Бог есть, то мне надо делать побольше добрых дел, чтобы мне было что предоставить Ему в судный день. По моим расчетам, сейчас наши весы крайне несбалансированные, и чаша наклонилась в сторону плохих дел, а, значит, мы все будем прокляты и станем гореть в пламени ада.

Зовите меня оптимисткой, ведь я надеялась, что эти маленькие еженедельные добрые поступки отдалят нас от звания «вечных грешников». Кроме того, мне действительно нравилось помогать нуждающимся. Плюс я была избавлена от надзора головорезов моего папы, либо Алика, которые следят за мной двадцать четыре часа семь дней в неделю. И еще, когда я занимаюсь благотворительностью, она напоминает мне, что, может, я и живу в «тюрьме», у меня всегда была еда, я жила в лучших домах, носила лучшую одежду... Я имею все материальные блага, и мне нравилось ощущение того, что я могу изменить к лучшему чью-то жизнь.

— Итак, мы можем начинать, — подал знак Отец Хрущев.

Все волонтеры начали расстегивать свои ремни безопасности. Вздохнув, я расстегнула ремень, посмотрела на свою тонкую водолазку и свободные брюки. Встав, подошла к задней части грузовика. Отец Хрущев передал мне мою первую часть пакетов помощи и улыбнулся в знак благодарности.

— Держитесь сегодня рядом со своей группой, Киса. Опасные люди приходят, когда город наполняется подобными благими намерениями.

Подарив ответную улыбку, я повернулась и подалась подальше от машины в кипящую летнюю ночь.

Первый грузовик уже разгрузили, и моя лучшая подруга, Талия, подошла ко мне. Единственная дочь третьего босса мафии — Ивана Толстого. Она шла в мою сторону, высокая, со светлыми волосами и ярко-карими глазами. Смех пробрал меня, когда я увидела, что она идет ко мне на своих четырехдюймовых каблуках. Даже раздача колбасы и одеял бездомным не стала поводом для отказа обуть кожаные сапоги от «Гуччи».

— Киса! Я думала, что ты сегодня с Аликом выходишь в свет. Или он отпустил тебя на время со своего короткого повадка?

Я проигнорировала стервозный комментарий Талии, пытаясь казаться беспечной.

— Папа вызвал его по делу, а я решила приехать сюда. Отец Хрущев спросил меня, могу ли я приехать в церковь в воскресенье, чтобы помочь. — Я указала на пакеты помощи в моих руках. — И вот я здесь.

Взгляд Талии смягчился, она притянула меня к груди, осторожно, чтобы не раздавить узелок с едой и одеялами. Я вздрогнула, когда ее плечо коснулось большого синяка на моей руке, оставшегося с прошлой недели, когда я не угодила Алику. Я говорила с деловым партнером своего отца «слишком долго», и он выговаривал мне, держа в тисках и говоря грубые резкие слова на ухо о том, как он «недоволен». Но я сдержалась: приняла боль и смолчала. Мне дорога моя жизнь.

Когда Талия отстранилась, то посмотрела на меня скептическим взглядом и спросила:

— Ты в порядке, Киса? Мне кажется, что ты где-то летаешь, пока я говорю об Алике. Это предсвадебный мандраж? Или что-то большее? И какого черта ты так одета? Жара такая! — ее карие глаза просканировали мой наряд.

Я улыбнулась во все тридцать два и взмахнула рукой.

— Мне холодно, поэтому я так одета. Мне кажется, что у меня грипп или что-то еще. Кстати, Талия, это благотворительность, а не показ мод. И я в порядке, просто грустно, что эту ночь проведу без Алика. Вместо этого, я снова здесь... — я закатила глаза. — Стараюсь загладить грехи своей семьи.

Талия еще долго пристально смотрела на меня, а потом взяла за руки.

— Нашей семьи! Ну хорошо, давай сделаем вот что: мы пойдем в бар и напьемся! Отец Хрущев отправил меня в другую команду. Он знает, что мы слишком много болтаем и пренебрегаем нашими обязанностями, если находимся вместе. Сделай все быстро. Встретимся здесь. Мне срочно нужно выпить!

— Посмотрим, — ответила я, зная, что нужно сделать, чтобы отделаться от приглашения. Алик сходит с ума, если думает, что я была в баре. Ему все кажется, будто я ищу себе мужчин. И Талия. Алик ненавидел ее, считая, что она на самом деле шлюха. Он ненавидит, когда ее брат находится рядом со мной, ненавидит, что она продолжает говорить о нем. Последнее, что нужно Братве и моему папе, это чтобы он кого-нибудь убил. Если ярость Алика вырвется наружу, его не остановить, но мой отец держит судебную систему под контролем, чтобы не было неприятностей. Павел позвал меня и я, не забыв напоследок послать Талии воздушный поцелуй, ускорила шаг, чтобы присоединиться к группе добровольцев по спасению заблудших душ.

— Да благословит тебя Бог, дитя... Да благословит тебя Бог... Ты всегда так заботишься обо мне.

Я улыбнулась старику, когда он засунул голову в свой пакет, вытащил плотно завернутый в пищевую пленку бутерброд с ветчиной, после чего стал есть его. Он жил тут на протяжении многих лет. Нет, исправила я себя, по меньшей мере, те три года, что я служу в церкви. Павел сказал, что вроде бы старик жил на этом месте три года. Он всегда прятался здесь, в этом маленьком переулке, как испуганная мышь, которая боится оставить свою нору. Я отошла от своей группы, чтобы отдать ему пакет. Что-то в этом старике стимулировало меня на то, чтобы спасти его. Он всегда выглядел так... бедно, так грустно.



Какая-то связь.

— Киса? Киса, ты где? — далекий голос привлек мое внимание.

Я сразу узнала его. Он принадлежал Павлу.

Посмотрев на старика, я улыбнулась, когда заметила, что он был завернут в теплые одеяла и завален массой коробок, скрывавших его из поля зрения.

— Киса? — прикрыв глаза, я застонала, когда безумный голос Талии присоединился к Павлу.

Отлично.

Взглянув в сторону места сбора волонтеров в конце длинного переулка, я только решила присоединиться к ним, как вдруг, грязный, бородатый мужчина вышел из темноты и преднамеренно толкнул меня на грязный холодный асфальт.

Не имея ни единой возможности закричать, я ударилась об землю, поцарапав ладони. Потом он навалился мне на спину и попытался вырвать сумочку. От него пахло алкоголем и грязным телом. Я попыталась сдержать рвоту. Он точно не один из тех бездомных, которые часто посещают эту аллею. И он не имел ни малейшего понятия, чью дочь он трогал!

— Нет! Отстань от меня! Помогите! — я пыталась кричать, но тяжесть тела приглушила звуки в пустом переулке. Волонтеры не видели меня, слишком далеко и темно. Нападавший продолжал удерживать меня, заставляя посмотреть на него. Я попыталась освободить свою руку из-под его живота, чтобы вытащить кошелек, но рука была обездвижена.

Я резко замерла, когда почувствовала острое лезвие на своей шее.

— Руку на кошелек, сука, или я перережу тебе горло, — приказал низкий голос, но я не смогла освободить руку. Страх переполнял меня.

Лезвие ножа ползло все дальше, и я закрыла глаза, ожидая худшего. Вдруг мне послышался глубокий рев, и моего нападавшего оттащили от меня. Где-то там я услышала вопль и хруст, раздающийся на мили вокруг.

Я отчаянно поползла вперед, чтобы избежать шума, поднялась на колени и повернулась задницей... и сразу же перестала дышать от того, что увидела.

Злоумышленник был прижат к стене, а огромный человек в капюшоне бил его в живот кулаками. Я не могла оторвать глаз от увиденной картины. Человек в капюшоне был неумолим, каждый удар наносился с точностью, грудь вздымалась от волнения, ноги раскачивались из стороны в сторону, как будто он наслаждался тем, что делал. Он наслаждался боем... Получал удовольствие от насилия ...

Это те же самые признаки, которые я видела, наблюдая за Аликом, когда он дрался в клетке. Подходя к стенке переулка на дрожащих ногах, я споткнулась о кирпич. Подняв голову, чтобы посмотреть на человека в капюшоне, который теперь держал руки на челюсти нападавшего.

Когда я поняла, что он собирается делать, я рванулась вперед и крикнула:

— Нет!

Резкий рывок больших рук, хруст, безжизненное тело нападающего упало на землю у моих ног со сломанной шеей.

Я смотрела на неподвижное тело. Смерть обычно не беспокоила меня. Я видела много мертвых тел в своей жизни, больше, чем большинство гробовщиков видят за свою карьеру, но легкость, с которой человек в капюшоне убил, наполнила меня чувством страха и трепетом. Было очевидно, что он уже убивал; первое убийство не может быть таким гладким.

Я посмотрела на убийцу в капюшоне, который по-прежнему выглядел устрашающе. Он взглянул на свою жертву, сжимая кулаки по бокам, его рельефная грудь ритмично поднималась и опускалась под толстовкой, которая обрисовывала каждый мускул накачанного тела.

Он стоял рядом со мной. Так близко, что я чувствовала тепло, исходящее от него волнами. Я тяжело дышала, желая свалить отсюда подальше. Но не смогла двинуться с места, оказавшись под влиянием восхитительного ощущения, когда я смотрела на него, грозно маячившего передо мной.

Он сделал шаг вперед — мое тело напряглось в ожидании.

Еще один шаг.

Моя спина ударилась о стену, когда я в страхе отодвинулась.

Человек в капюшоне сделал последний шаг, наши тела почти соприкоснулись.

Я широко открыла глаза и посмотрела на темную фигуру в капюшоне. Дыхание участилось от его непосредственной близости. Человек в капюшоне не двигался, просто стоял, как статуя.

Он был огромен, широкий и высокий. Из-за капюшона мне открылся вид только на нижнюю часть его лица — полные губы, волевой подбородок, покрытый щетиной... обнаженная верхняя часть его широкой груди, демонического вида татуировки, покрывающие его красиво обрисованные рельефные грудные мышцы.

Незнакомец наклонил голову в бок, из-за чего еще большая часть лица скрылась в тени. Мое сердце забилось сильнее, я хотела увидеть его лицо полностью, но капюшон висел слишком низко, прикрывая глаза.

Я заметила, как мужчина прикусил зубами нижнюю губу. Собрав последние капли храбрости и действуя вопреки приказу Алика, я осторожно вышла вперед и выпалила:

— Вы... вы спасли меня.

Мои руки и ноги дрожали, голос был слабым, но каким бы опасным и жестоким он не казался, мой страх ослабевал. Казалось, он хотел изучить меня, быть ближе ко мне.

Челюсть человека в капюшоне сжалась, а его голова наклонилась в сторону, он как будто обдумывал то, что я сказала. Я не могла оторвать от него глаз, у него была животная, дикая аура, но при этом он казался каким-то... другим. Я не могла этого объяснить.

Когда я медленно подошла ближе, его аромат ворвался в нос. Он был опьяняющим, запах свежего луга, как, если бы он был на открытом воздухе в течение нескольких месяцев, запах первого снегопада, выпавшего на холодную траву в Центральном парке. Но зловоние в аллее перебило замечательный аромат, вызывая дрожь на спине.

— Как... как вас зовут? — спросила я, голос постепенно набирал силу.

Человек в капюшоне вдруг выпрямился, как если бы его ударило током. В первый раз я услышала его тяжелое дыхание в тихом переулке. Он задыхался, вдыхая воздух в грудь. Он волновался из-за моего вопроса. Незнакомец сделал шаг назад, потом еще, и еще, пока не переступил тело нападавшего. Я подалась вперед, вдруг сообразив, что он ни разу не снял капюшон. Его голова всегда была опущена. Он не собирался показывать свои глаза.

Человек в капюшоне наклонился и перевернул труп нападающего ногой. Он пнул тело в темный угол переулка, как будто это пустая пивная банка. Потом начал отступать.

Мое сердце сжалось, и я выкинула руку вперед, знаком показывая, чтобы он остановился.

— Нет! Пожалуйста, я просто хочу поблагодарить вас за спасение. Этот человек... Я думаю, что он собирался убить меня. Вы спасли мою жизнь ...

Но мои слова не имели никакого эффекта. Человек в капюшоне отступил, сжав кулаки еще раз. Затем бросился прочь к противоположной стороне переулка.

— Подождите! — я пронзительно крикнула, но все, что я увидела, как его темное одеяние исчезает в тени.

Чья-то холодная рука вдруг схватила мою. Я в ужасе закричала и обернулась, но увидела лишь Талию. Ее лицо было бледным, а карие глаза широко открыты.

— Киса... что, черт возьми, только что произошло? — прошептала она, ее голос повысился на октаву.

Шок от случившегося прошел, наступила реакция, слезы закапали из моих глаз.

— На меня... на меня напали...

Я заплакала, и Талия крепко обняла меня.

— Черт! Что за человек убегал отсюда?

— Я не знаю. Но он спас мне жизнь.

Я отстранилась и посмотрела на Талию.

— Он у-убил этого человека, чтобы спасти мою жизнь.

— Черт! — снова прошипела Талия. — Я позвоню человеку отца, он приедет и разберется с телом.

Это остановило слезы.

— Он расскажет моему отцу или Алику. Они сойдут с ума, если узнают, что я оторвалась от группы, чтобы идти одной.

Талия посмотрела на меня, как на сумасшедшую, но неохотно кивнула.

— Хорошо. Я знаю, буду держать язык за зубами. Я не скажу им, что ты имеешь к телу какое-то отношение.

— Спасибо, — сказала я с облегчением.

Талия погладила меня по спутанным волосам.

— Мы можем идти? Ты в порядке?

— Просто шок,— ответила я. — Я буду в порядке, Тал. Просто не хочу, чтобы папа или Алик об этом узнали.

В течение нескольких секунд Талия тащила меня по переулку прочь от той сцены.

Бросив последний взгляд на мужчину, я позволила Талии привести меня обратно к грузовику, но все мои мысли были об убитом на аллее мужчине.

Отец Хрущев увидел мое приближение и покачал головой в осуждении. У грузовика стояли волонтеры, явно злясь на меня из-за опоздания. Ни на кого не глядя, я плюхнулась на освободившееся место у окна, приложив горячий лоб к стеклу. Талия села рядом со мной и схватила мою руку в молчаливой поддержке, но я продолжала смотреть в окно, даже когда грузовик медленно поехал.

Я лениво наблюдала за рядами бездомных мужчин и женщин, притаившихся в самодельных укрытиях на ночь. Я содрогнулась при мысли о том, что недавно произошло, мне очень хотелось домой.

Мое сердце сжалось от сочувствия к бездомным и их несчастной доли. Затем я краем глаза увидела большую, нет, огромную темную фигуру, сидящую в конце захудалой улицы. Огромная темная фигура, одетая в спортивный серый свитер с капюшоном, сидела со скрещенными ногами, потупив голову. Огромная, темно-мужская фигура сжимала в руках большую стеклянную банку. Грузовик стал заворачивать, и я в смятении положила руки на стекло. Я стала глазами искать его, хотелось рассмотреть лицо. Прохожий, который шел мимо, кинул пару бумажных купюр в банку.

Я застыла от понимания.

Человек, который спас меня... Человек, который только что спас мне жизнь был... бездомным?

Человек, который боролся, как животное, освободившееся из клетки, убийца... просил денег на улице?

Я обязана своим спасением таинственному бездомному на улице.

Бездомному, который сражался, как убийца.

3 глава

818

Месяц назад...

Выстрелы.

Ранения.

Крики.

Выстрел за выстрелом, крики — все это я слышал, вышагивая по небольшому пространству своей сырой камеры. Надо мной была давка, топот сотен ног; заключенные на свободе, а я оказался в ловушке этой чертовой клетки!

Мне нужно выйти отсюда. Я должен выйти! Я кричал об этом в мыслях, проводя рукой по металлической решетке, удерживающей меня внутри.

Атакуя дверь своей клетки, я врезался правым плечом в металл. Она даже не шелохнулась. Плотно обхватив решетку на «окне», я посмотрел в тускло освещенный коридор, мерцающие в нем тусклые лампочки покачивались назад и вперед из-за тяжелых шагов наверху. Этот уровень тюрьмы, известный среди заключенных как ГУЛАГ, отведен для нас, наиболее ценных чемпионов. Чертовы киллеры, убийцы, монстры, не созданные для чего-то другого, кроме как чувствовать гнев и проливать кровь. Нас держали в тюрьме этого чертового ада, без единой возможности на спасение. Клетки, где нас держали, находились слишком далеко друг от друга, чтобы мы не могли видеть другого бойца, за исключением случаев, когда мы тренировались.

Дыхание стало неровным. С ревом разочарования я с силой вцепился в стальные стержни, пытаясь их вытащить. Мои выпуклые, созданные наркотиками мышцы, с усилием напряглись. Я снова заорал, когда стержни отказались сдвинуться с места.

Звук выстрела напомнил, что мне сегодня предстоит бороться, бороться с кем-то другим, таким же, как я. Я не чувствовал ничего, кроме гнева. Мне нужно убивать, это единственный способ остановить ярость.

Мне показалось, что первый выстрел был произведен около тридцати секунд назад. Не уверен, насколько это точно, время здесь не имело значения.

Я слышал, как кричали другие бойцы, которые были свободны, слышал скрип открытых дверей камер, вопли умирающих мужчин.

Я был чертовски разгневан.

Хотел крови.

И мне необходимо убивать!

Моя кровь закипела, подготавливая для борьбы со смертью. Чтобы я мог сделать то, что делаю лучше всего: калечить людей, резать... убивать.

Взревев, я выпустил стальные стержни и снова зашагал по клетке. Мои глаза, даже в темноте, были сосредоточены на стене и имени, выгравированном на ней.

Алик Дуров.

Под ним был адрес: Бруклин, Нью-Йорк.

Ниже, цель: Месть.

В самом конце была команда: Убить.

У меня не было никаких воспоминаний о жизни до того, как я попал сюда. Не знаю, была ли она у меня. Мой мозг блокировал все, кроме необходимости убивать, стирая любые знания, кто я, где я жил, и почему оказался в этом дерьме. Но одно было ясно. Я написал это имя, этот адрес, эту цель и эту команду. Когда я смотрел на буквы, вырезанные на стене прямо передо мной, то ощущал гнев каждой клеточкой своего тела. К тому же я, без сомнения, знал, что должен сделать то, что говорила надпись.

Но в первую очередь мне нужно выбраться отсюда.

Звук хлопнувшей двери эхом пронесся по коридору. Я бросился к решетке, чтобы увидеть, что, нахрен, происходит. Мне до чесотки хотелось выбраться отсюда и вступить в борьбу, чтобы отомстить.

Звук открывающейся двери заставил сердце биться быстрее. Руки сильнее сжали решетку.

— Вытащи меня! — сказал я, услышав тяжелые шаги, приближающиеся к моей камере. Прижавшись щекой к холодному металлу, я подвинулся, чтобы увидеть, кто идет. От напряжения раны на руках открылись, пошла кровь.

— Иди! Иди! — приказал мужской голос пленнику, и я услышал, как человек побежал. — Они нас одолели. Иди к восточным воротам.

Они нас одолели. Услышав эти, сказанные вслух слова, я вышел из себя. Огонь разлился по венам огненной волной. Подбежав к задней части камеры, я с силой бросился на дверь, вывихнув плечо.

Воспользовавшись правой рукой, вправил его.

— ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА! — рявкнул я. Мой голос звучал резко, как бритва.

Свет в камере постепенно погас, погружая меня во тьму, но это не имело значения. Я слышал все, что мне надо. Глухой стук по каменному полу подбирался ко мне. Мой рев и проклятия усилились.

Вдруг шаги остановились, и я смог услышать звук тяжелого дыхания около моей камеры.

— Выпустите. Меня. Отсюда, — предупредил я, ощущая с правой стороны нервное движение.

Двое мужчин.

Они со страхом смотрели на меня

— Это он, — прошептал один из них, и я в ярости сжал челюсти. — 818.

— Я не повторяю дважды. Выпустите меня, на хрен, или когда я найду вас, вырву вам позвоночник, — пригрозил я низким голосом, в то время как решетка задрожала сильнее.

Мужчины по-прежнему не двигались. Я чувствовал их страх, это бесило меня еще больше.

— Вытащите его! — приказал голос сзади. Внезапно я увидел знакомое лицо — 362 — мой главный соперник, но человек, которого я и многие другие уважали.

362 схватил ключ и открыл дверь. Его широкая грудь была голой, черные спортивные штаны обхватывали ноги, а длинные черные волосы висели за спиной. Он распахнул дверь, и я встретился с ним лицом к лицу. Его карие глаза впились в мои, при этом моя грудь тяжело вздымалась из-за перенесенного адреналина. Затем он ухмыльнулся и, смеясь, похлопал меня по руке. Покачав головой, я смерил взглядом двух мужчин, которые преградили мне путь, и улыбнулся. Я мог бы убить этих двух слабаков за секунды. Они бы не успели моргнуть, как я бы сломал им шеи.

Запах мочи ворвался в ноздри, когда двое мужчин, как статуи, посмотрели на меня. Напряженность момента была разрушена, когда наверху прозвучал выстрел.

362 обернулся.

— Мы пойдем через восточные ворота. Охранники были убиты, но они отправят в ближайшее время других. Мы последние, остальные уже ушли. Никто из ублюдков не пришел к нам, кроме этих двоих. Они понятия не имели, кто мы.

362 побежал по лестнице обратно наверх, оставив меня потрясенным у камеры. Я посмотрел на невидимую линию, которая отделяла меня от коридора, когда взглянул вниз, то увидел, что мои руки дрожали.

Они тряслись...

Я никогда раньше не покидал свою камеру по собственному желанию, никогда не был за пределами этой комнаты, если только не дрался, подвергался пыткам или ходил из одной комнаты в другую.

Я провел рукой вдоль всего тела по многочисленным шрамам, доставшимся мне от пыток. Я все еще чувствую боль, которую мне причиняли, если я пытался вспомнить прошлое. Охранники металлическими прутьями наносили удары до тех пор, пока я не терял сознание. Каждый раз, когда пытался вспомнить что-нибудь из своего прошлого, я ощущал боль, которая бушевала во мне.

Услышав крики наверху, мои кулаки сжались, я вернулся обратно в камеру, срывая с крючка на стене свой кастет. Наклонившись к баку с грязью, окунул в него два пальца и провел две грязные, черные полосы под глазами. Я всегда скрывал их. Не знаю почему, но я всегда это делал. Охранникам нравилось, думая, что это делало меня более порочным и приносили грязь. Они говорили, что так я напоминаю им больше животное, чем человека.

Пробежав взглядом по своему оружию, я провел пальцами по резной надписи на стене и прочитал свою мантру.

Алик Дуров.

Бруклин, Нью-Йорк.

Месть.

Убить.

Услышав на лестнице знакомый звук тяжелых шагов охранников, я набросил капюшон кофты на голову, засучил рукава, чтобы было легче драться и, стиснув зубы, побежал в полную силу, атакуя трех охранников, перекрывших мне дорогу.

Годы жизни в клетке, борьба насмерть ради развлечений больных ублюдков — мои удары были быстры и эффективны. Я — чемпион. Я — лучший, поэтому на меня всегда ставили ... Я — машина ... Я — смерть.

Кастетом продырявил грудь первому охраннику, а видимые теперь его сердце и легкие, были гарантией скорой смерти. Удар по голове второму — безжизненное тело упало на землю. Третий охранник ломанулся обратно, когда узнал меня. Он должен умереть. Этот ублюдок все время бил меня и пытал. Теперь моя очередь.

Он пробежал только четыре шага, когда я схватил его за плечи, подставил подножку и наклонял его тело назад до тех пор, пока позвоночник не разломился надвое. Бросив труп, я пролетел семь лестничных пролетов, даже не запыхавшись.

Месть.

Убить.

Месть.

Убить.

Алик Дуров.

Бруклин, Нью-Йорк.

Убить.

Эти слова занимали все мои мысли, пока я передвигался по узким коридорам, избегая тел под ногами. Впереди бежали другие бойцы разных возрастов... и маленькие дети, только что привезенные в этот ад. Вместе с другими я вырвался наружу, легкие горели, мне едва удалось справиться с незнакомым ощущением свежего воздуха. Ветер хлестал по лицу, кислород наполнил мои легкие.

Свежий воздух.

Я не был на улице... Я не знаю, как долго. Годы. Годы в клетке без проблеска дневного света, вдыхая застойный воздух из смеси сырости, плесени и крови....

И смерти.

Смерть имела неповторимый запах, неповторимый вкус. Я вдыхал его день и ночь так долго, что теперь на чистом воздухе мне было тяжело дышать.

Видя, что другие бойцы собираются бежать через восточные ворота, охранник расставил руки, пытаясь их задержать, и лишился жизни, получив ножевое ранение в живот. Глаза 362 кровожадно блеснули, с его сая (прим.перев. вид оружия) капала кровь.

362 подошел ко мне.

— Мы свободны, 818! — с волнением крикнул он.

Его слова эхом отзывались в моих ушах. Я сам не верил в это.

— Ч-что теперь? — спросил я, оглядывая двор, наполненный трупами. Земля тонула в крови, вдалеке были слышны вой сирены ГУЛАГа.

362 опустил напряженные плечи и подвинулся ко мне.

— Вот оно, 818. Это то, чего мы так долго ждали. То, ради чего жили.

Его глаза ярче заблестели, и он сказал.

— Пришло время отомстить.

М — Е — С — Т — Ь... Я проговорил каждую букву в голове, чувствуя, как гнев завладел мной. И я понял, что мой шанс наступил. После нескольких лет убийств, я собирался отомстить.

— Куда ты пойдешь? — спросил я 362.

— На запад, — ответил он мрачно. — Моя месть свершится на западе.

362 был тем, кто заставил меня писать имя Дурова на стене клетки, я не помнил, как он делал это, но он говорил об этом, когда я впервые прибыл. На его стене тоже было имя. Эти надписи всегда были с нами. Они подарили нам прошлое, когда не было ни одного, ни единого воспоминания в голове. Они подарили нам цель, чтобы жить.

Мы стояли там, смотрели друг на друга, потом 362 крепко сжал меня за плечо.

— Убей того, кто притащил тебя в этот ад, 818. Ты готов. Ты давно готовился к этому дню.

Я также похлопал его по руке.

— Ты тоже.

362 опустил руку, но обернулся и сказал:

— Надеюсь, мы еще встретимся, 818. Если нет... верни себе свою жизнь, которую потерял.

Кивнув головой, он повернулся и побежал за большие металлические ворота.

Наклонившись к лицу лежащего охранника, схватил его за рубашку. Увидел вспышку узнавания на его лице, я разозлился.

Ему должно быть страшно. Я собирался выпотрошить ублюдка, который превратил мою жизнь в ад. Я вспомнил те вещи, которые он делал со мной, когда я был ребенком.

— Не надо... мне больно! — закричал он, и мои губы скривились от отвращения.

Ощутимо тряхнув щуплое тело, пока его зубы застучали, я потребовал:

— Куда мне идти, чтобы попасть в Нью-Йорк?

Охранник побледнел, а мои кулаки сжались, угрожая задушить ублюдка.

— В каком направлении мне идти?

Рот охранника открылся и закрылся, он задыхался. Я достаточно ослабил хватку, чтобы он мог говорить.

— Восток. Нью-Йорк находится на востоке.

Звук приближающихся машин побудил меня наклониться и спросить:

— А где, блдь, мы находимся?

Охранник стал слабеть, кровь хлынула из его живота. Я понял, что это вопрос секунд, когда он потеряет сознание.

— Блдь, ответь мне! — прорычал я. — Где, черт возьми, мы находимся?

— Аль... Аляска, — ответил он.

Я бросил его на землю. Этот ублюдок мне больше не нужен, я получил, что хотел. Грузовики приближались к ГУЛАГу, я знал, что у меня есть несколько минут, прежде чем охранники закроют выход.

Алик Дуров.

Бруклин, Нью-Йорк.

Месть.

Убить.

Напомнив себе о своей цели, я поднялся на ноги, когда ублюдок засмеялся. Я в упор посмотрел на него.

— Мы... мы сделали тебе тем, кем ты сейчас являешься... — прошептал он, теперь кровь капала из его рта. — Мы сделали тебя сильным... непревзойденным... чемпионом...

Он замолчал, кашляя и брызгая слюной, захлебывался в собственной крови.

Красная пелена стала перед глазами.

Разозлившись на его слова, я поднял кулаки с кастетами и, зарычав, толкнул шипы прямо в грудь. Рот охранника широко открылся, с его губ сорвался тихий крик. Я огрызнулся и медленно повернул шипы кастетов. Мной уже ощущался вкус победы, когда он выпучил глаза и стал задыхаться. Охранник сделал последний вдох. Невидящий взгляд устремился ввысь.

Я наслаждался этим, ведь меня создали для этого, учили этому. Медленно поднявшись на ноги, я побежал. В течение нескольких минут пробирался сквозь заросли деревьев, направляясь на восток.

И я не остановлюсь, пока не достигну своей цели. Не остановлюсь, пока не убью его...

Алика Дурова.

Бруклин, Нью-Йорк.

Месть.

Убить.

4 глава

818

После месяца плавания на рыбацких судах, кражи еды и незаконных поездок в грузовых составах, я приехал в Нью-Йорк.

Я не был готов к тому, что ждало меня: яркие огни, шумный город, с постоянно спешащими людьми — все было полной противоположностью тому, что я когда-либо знал. Тем не менее, как ни странно, те чувства, что я ощущал, были знакомыми и комфортными — густой смог, вонь, пары табака и спиртных напитков, рев быстрых автомобилей.

Только я дошел до последней аллеи на краю Бруклина, как жгучая боль пронзила мою голову. Я прижал пальцы к вискам. Стали мелькать разные образы: группа играющих детей, пожилые мужчины целуют трех гордо улыбающихся мальчиков в головы, представляя их народу. Мне казалось, что моя голова скоро взорвется от тех воспоминаний, что промелькнули у меня. Целый месяц ничего не было: ни воспоминаний, ни наркотиков, которыми охранники меня ежедневно пичкали, чтобы держать сильным и агрессивным, но сейчас все больше и больше незнакомые образы вставали перед глазами.

Картинки ушли также быстро, как и пришли, и я понял, что уже давно стою, облокотившись на стену, пот градом стекал с меня. То оцепенение, которое я чувствовал всю мою жизнь, вернулось.

Я припомнил имя и адрес. Несколько секунд бежал вниз по незнакомой улице, точно зная, куда идти. Ноги несли меня вперед в район с большими особняками, дорогими автомобилями и хорошо одетыми людьми.

Когда я оказался на одной конкретной улице, дрожь волнения пробежала по моему телу. Я быстро просматривал номера домов... пока не очутился за пределом района с роскошными апартаментами. Я был уверен, что это нужный адрес.

Охранники угрожающе ходили перед домом со стеклянными стенами. Я отпрянул на соседнюю улицу, сливаясь с тенями и не сводя глаз с двери.

Я ждал несколько часов, прячась около здания, пытаясь найти вход. Но его не было, дом был слишком защищен. Потом, когда рассвело, большой темноволосый мужчина, выглядевший так, как будто жил в середине 20-х годов, вышел из здания с таким важным видом, словно ему принадлежал весь этот гребаный мир. От ярости у меня каждый волос на голове зашевелился.

Понадобился всего один взгляд, чтобы понять, что передо мной стоял Алик Дуров, сволочь, которую я собираюсь убить. Все в нем — от славянского лица до полностью бритой головы — кричало о богатстве и высокомерии, я ненавидел ублюдка и с удовольствием убил бы его. Мне захотелось причинить ему страшную боль.

Через несколько секунд большой черный автомобиль остановился перед зданием. Этот мудак, Дуров, шагнул в сторону водителя, сел и поехал вниз по улице. Как молния, я побежал за ним, прижимаясь к затемненной стороне. Я старался не отставать от автомобиля, но при таком быстром темпе не мог уследить за ним. Проехав еще два квартала вниз, автомобиль попал в пробку. Другие машины сигналили мне, когда я перебегал оживленную дорогу, но мне нужно было торопиться.

Автомобиль повернул направо, и я последовал за ним. Он проехал три квартала до пустынной стоянки, остановился напротив большого склада, находившегося там же, и Дуров вылез из машины.

Засунув руки в карман, я коснулся ценных клинковых кастетов и сжал кулаки, наслаждаясь холодным прикосновением металла к коже. Я смотрел на спину Дурова, представляя, как воткну шипы кастетов ему в голову, так чтобы видеть, как вытекает кровь из верхней части его шеи, кружась вокруг его тела; чтобы видеть, как медленно жизнь покидает его тело, постепенно отказывают внутренние органы или сразу сердце: быстро, эффективно, смертельно.

Украдкой перемещаясь по периметру стоянки, я остановился только для того, чтобы последовать своего инстинкту — намазать грязью под глазами. Вдруг боковая дверь распахнулась, из проема вышел суровый старый человек.

— Дуров! Тащи свою задницу сюда. Ты опоздал!

Дуров.

Это был Алик Дуров.

Моя цель... мое убийство.

Дуров засмеялся, а через несколько секунд уже был в здании. Проклиная себя на чем свет стоит из-за упущенной возможности, я огляделся вокруг, убедившись, что за мной никто не следит. Затем побежал по теплому асфальту, на ходу проверяя, чтобы капюшон закрывал голову и лицо. Почему-то мне казалось, что я был здесь раньше. Как будто это не я провел свою жизнь в аду ГУЛАГа, убивал, чтобы выжить, разрывал плоть и забирал жизнь. Но что-то говорило мне, что адрес Бруклин, Нью-Йорк имеет большее значение для меня, для моего прошлого.

Подойдя к складу, я нашел небольшое окно. Прижавшись к земле, я заглянул внутрь. От увиденного у меня перехватило дыхание.

Тренажерный зал... и вот Дуров подошел к груше и начал наносить удары.

Он тренировался, чтобы потом бороться.

Борьба.

Я всю жизнь только это и делал.

Это единственное, что я знал и умел делать.

Мои глаза вспыхнули в ожидании. Я узнал эти действия, потому что жил такой жизнью много лет. И клетка... каждый ее металлический стержень, каждая щепка паркетной доски, каждый дюйм колючей проволоки были моим домом. Каждое пятно крови на этой белой поверхности сделали меня человеком-чудовищем, тем, кем я сейчас являюсь. Но то, что действительно заставило мое сердце биться быстрее, так это выстроенное в ряд на стене оружие. Цепи, кинжалы, ножи сказали мне все, что я должен был знать: бои в этом месте были насмерть.

Это была борьба со смертью.

Поэтому я стал хладнокровным убийцей, бойцом, и, как я теперь вижу, Алик Дуров тоже.

Как и ноздри, мои руки начали дрожать, а в голове уже зрел план мести. Я бы присоединился к этой борьбе на ринге и зарезал эту мразь, не проиграл. Я никогда не проигрываю.

Поднявшись на ноги, я пошел вперед, запах пота и крови ворвался в нос. Это успокоило меня.

— Кто ты, блдь, и что хочешь? — Мое внимание привлек низкий, приземистый человек, сидящий за маленьким столиком. Он вытащил пистолет и направил его мне в лоб. Я продолжал держать капюшон низко на голове, скрывая глаза. Что-то глубоко внутри меня кричало о том, чтобы я не показывал глаз.

Его глаза расширились от страха, когда я шагнул вперед, не обращая внимания на пистолет.

— Я хочу драться. В клетке. Хочу кое-кого убить, — прорычал я глубоким низким голосом.

Увидев, что этот человек, глядя на меня, обмочился, я не удивился. Я был высоким, крепким, как танк, с татуировками, шрамами... и чертовски мертвым внутри.

У меня ничего не было, что ослабило бы меня. Я ничего не боялся, даже смерти. Смерть будет моим долгожданным концом. Но прежде, чем придет мой конец, я заберу жизнь Дурова... и узнаю... почему я его так ненавижу.

— У тебя есть спонсор?

Я ничего не сказал, и ублюдок принял мое молчание за отказ.

Стоя, он держал пистолет, направленный мне в голову. Потом достал телефон и позвонил кому-то. Я узнал устройство; охранники всегда тявкали в него всякую хрень, мешая мне спать. Кто-то в ответ резко заворчал в громкоговоритель.

— Ив? Ты нужен здесь.

Он захлопнул телефон, но я ни разу не вздрогнул. Я хотел, чтобы этот ублюдок испугался настолько, что разрешил участвовать в боях. Мне нужно драться. Мне нужно убить.

— Что, блдь, опять случилось? — с отчаянием спросил грубый голос с акцентом, а затем я увидел высокого молодого мужчину.

Как только он увидел меня, его глаза сузились, и он сложил громоздкие руки на груди.

— Кто ты, черт возьми? — спросил он.

— Голубая мечта твоей клетки и худший кошмар твоих бойцов, — холодно ответил я, после чего я похрустел пальцами. Звук эхом отразился от голых стен.

Мудак, держащий пистолет, и этот Ив посмотрели друг на друга. Ив выбил пистолет из рук парня и шагнул вперед.

— Ты боролся в клетке раньше?

— Да.

Его губы скривились.

— Мы не в гребаном ММА или WWE, понимаешь? Здесь ставки выше. Цены оплачиваются кровью... с кусочками мяса. Это подземелье.

Мое молчание подтолкнуло его говорить дальше.

— Ты русский?

Его вопрос застал меня врасплох. Я, блдь, этого не знаю. Я номер 818, был воспитан в ГУЛАГе и обучен убивать. Я зарезал более шестисот противников. Это все, что я знаю. Больше ничего: ни имени, ни прошлого, ни семьи.

Только оцепенение.

Парень что-то сказал мне, только в этот раз на другом языке.

— Я спрашиваю, ты говоришь по-русски?

Он говорил на другом языке, не на таком, как охранники, но я как-то его понял. Он говорил по-русски? Откуда, блдь, я знаю русский?

Недолго думая, я ответил «да» на том же языке, и лицо парня загорелось.

— У тебя нет спонсора, который бы заплатил за тебя.

— Что мне теперь делать? — спросил я, странный язык лился с моих губ. Мое тело напряглось. Я бы хотел попасть в это место, это для меня рай на Земле.

— Тебе надо заплатить. Это единственный способ. У нас есть тренер, который только что потерял бойца, но это будет стоить тебе.

— Сколько? — спросил я.

Ив ткнул пальцем на парня, который передал мне листок бумаги с числом.

Когда Ив уходил, он крикнул:

— Будут деньги, приходи. Для остальных мужчин обучение уже началось. В Подземелье бои начнутся через две недели. Следующие три дня будут идти последние бои. Оставшиеся в живых продолжат бороться в финале. Если выиграешь, то выиграешь много. У тебя есть время, чтобы собрать деньги.

Подземелье.

Две недели.

Месть.

Алик Дуров.

Убить.

Мне надо что-то сделать, чтобы найти эти деньги.

Оставив дверь открытой, я зажал бумагу в кулак и положил в карман. Теперь надо думать, что делать дальше. Потом я увидел кучу людей, спящих на улице, перед ними стояли шляпы. Они просили деньги.

В доли секунды я направился к ним, схватив с ближайшего дерева какую-то банку. Затем нашел место на улице, сел, натянул сильнее капюшон и поставил свою банку на землю.

Две недели.

У меня всего две недели, чтобы получить деньги.

И я сделаю все, чтобы попасть в эту клетку и, наконец, разорвать грудь Дурову.

5 глава

Киса

— Вы в порядке, мисс? — спросил Серж, он вез меня по оживленным улицам Бруклина, направляясь к докам.

Я посмотрела в окно и кивнула, посылая умиротворяющую улыбку Сержу.

— Просто тяжелый день. Вот и все.

Серж сочувственно смотрел на меня в зеркало заднего вида.

— Сегодня день рождения Луки Толстого, — сказал он, и я на мгновение потеряла способность дышать.

Взгляд опустился на дрожащие пальцы, я кивнула. Мне всегда было больно думать о Луке. Двадцать шесть лет назад три босса Братвы женились, у каждого родился сын. Первым родился Лука, спустя несколько месяцев Алик. Мой брат Родион и я родились еще через год, мы были близнецами. И, наконец, год спустя родилась Талия, сестра Луки.

Мы росли вместе, наследники российской преступной организации Нью-Йорка. Играли, ходили в школу, у нас были общие тайны. Именно в эти годы я поняла, что стала одержима Лукой Толстым. Он, мой брат Родион и Алик были вместе, три наследника мужского пола Братвы. Родиону суждено было стать главным, Алику — вторым после него, Луке — третьим и последним наследником. Лука и я разделили нечто особенное, еще детьми, мы были лучшими друзьями. Спустя годы я осознала, что влюбилась в него. Пусть я была только ребенком, но все же по-настоящему любила его. В сердце жила любовь.

Мама всегда говорила, звезды выстроились в ряд, когда мы родились, Бог сделал нас частями одного целого. В первый раз, когда мы увидели друг друга, Лука взял меня на руки и поклялся перед моей мамой всегда защищать меня. Она рассказывала, что застала его у моей кроватки, когда мне было всего несколько часов. Потом, когда она спросила, что он делает, в ответ он попросил меня. Моя мама пошутила и сказала ему, что это будет мой выбор, через несколько месяцев, едва я подросла, то подползала только к одному человеку... Луке Толстому.

Я согласилась быть его. Ведь Бог создал нас половинками одного сердца.

У Луки была добрая улыбка и самые красивые темно-карие глаза. Но на радужке левого глаза были крапинки синего цвета, из-за чего наши мамы думали, что мы обречены быть вместе. Моя мама считала, Бог поместил кусочек моего глаза в его так, чтобы мы всегда знали, что разделяем одну душу. Лука был моим защитником. Я обожала, что он всегда держал меня рядом, заставляя чувствовать себя в безопасности, особенно от Алика.

Алик ревновал, зная, что мое сердце принадлежит Луке.

Когда трое мальчиков подросли, вся наша жизнь канула в лету. В одну роковую ночь я потеряла Родиона и своего Луку, а Алик стал единственным наследником. После этого он заявил свои права на меня.

Сейчас, в двадцать пять, я до сих пор скучаю по Луке, как если бы он умер только вчера. Боль была так же свежа, как и в тот день, когда мне сказали, что он ушел навсегда. Часть меня не верила, что он сделал все те вещи, в которых его обвиняли. Я не могла думать, что он нес ответственность за смерть моего брата.

— Держите голову выше, мисс, и день пройдет быстро, как и любой другой, — с умным видом сказал Серж.

Положив голову на спинку, я закрыла глаза.

Я стольких потеряла... вокруг меня столько смерти.

Десять минут спустя, после тихого путешествия, я вошла в зал и направилась в свой кабинет, моя черная юбка делового костюма казалась не к месту. Я шла через оживленную комнату, где проходила тренировка полуголых мужчин. Они били груши, поднимали тяжести. Я искала комнату. Одна пара голубых глаз посмотрела на меня, и медленная улыбка показалась на знакомых губах.

Ив, тренер Алика, был напористым, он заставлял напрягаться каждый мускул рельефного тела. Алик бросил гантели в пятьдесят футов на пол, стук эхом отозвался по залу, и бойцы стали расходиться. Глаза Алика вспыхнули, он гордо последовал за мной в офис. Я успела только кинуть личные дела бойцов на стол, а он уже ворвался в офис, хлопнув дверью и закрыв жалюзи.

— Мышка, — зарычал Алик, поедая меня взглядом. Его покрасневшая от тренировок кожа блестела от пота, напряженный член вырисовался сквозь шорты.

— Черт, я скучал по тебе прошлой ночью, Мышка. Мне не нравится спать в одиночестве.

Мой желудок с опаской сжался. Я всегда боялась Алика, когда он был в таком настроении. Он и без этого был собственником, но ежедневные коктейли для бойцов Подземелья, креатин и таблетки, повышали тестостерон Алика, а это сказывалось на мне... он хотел трахать меня так жестко и грубо, насколько это возможно.

Алик двинулся вперед, чем еще больше напугал меня. Его рука потянулась и в секунду были разорваны кнопки моего блейзера, затем он стянул юбку. Моя задница еле умещалась на краю стола.

— Почему ты выглядишь такой грустной, Мышка? — холодно спросил Алик, и мои руки начали дрожать.

Каждый год. Каждый год в этот день я терпела один из его «жестких трахов». Он знал, что если мне было грустно, то это был день рождения Луки. И каждый раз его ревность поднималась до небес.

— Алик, малыш, пожалуйста, мне не грустно, — попыталась я его успокоить, но почувствовала, как его член затвердел и стал тереться о мое лоно.

Пальцы Алика залезли в мои трусики и начал тереть клитор, в то время как его другая рука сорвала лифчик, и его рот сразу сосать мою грудь, вызвав у меня шипение.

— Ты лжешь. Я вижу, какая ты мокрая. — Он скривил губы в отвращении и укусил мою грудь. Я заплакала от боли. Он улыбнулся и сказал:

— Не волнуйся. Ты не будешь грустить. Я напомню тебе, кому ты принадлежишь.

Он становился агрессивным, когда мы находились далеко друг от друга, хотя бы несколько часов, но в этот день, я должна была лечь и принять любое наказание, которое он сочтет нужным.

Алик снова прикусил мой сосок. Затем оторвался и прошептал:

— Я схожу с ума, когда ты не рядом со мной, когда ты не думаешь обо мне. Я схожу с ума, не зная, что ты делаешь, или, представляя, что какой-нибудь ублюдок смотрит на тебя, представляя себя в твоей киске.

Алик ввел свои пальцы в меня, я откинула голову назад и издала сдавленный стон. Он освободил свой член из трусов. Схватив мои запястья, толкнул меня на стол и вошел с гортанным стоном. Он начал вбиваться в меня, оскалив зубы от удовольствия, в его глазах горело безумие.

Левой рукой он стал играть с клитором, а другой схватил меня за лицо и завис надо мной.

— Ты не позвонила мне прошлой ночью, Мышка. Ты провинилась. Ты встречалась с каким-то ублюдком прошлой ночью? Говорила с кем-нибудь? Я не мог перестать думать, что ты была вчера вечером одна, на улице, где кругом столько мужчин. Ты забыла, что тебя дома ждет мужчина, человек, который владеет каждой частью твоего тела?

Мое сердце перевернулось, когда я представила себе человека, который защищал меня. Большого бездомного, сжимающего банку, человека, о котором я мечтала всю прошлую ночь, и который не выходил из моей головы. Человека, которого я не могла забыть... а вот забыть позвонить Алику было большой ошибкой.

Взгляд Алика стал ледяным, и его глаза сузились от подозрений. Он чувствовал мою ложь. Он знал, но как, как он мог знать? Я должна была успокоить его, чтобы не выдавать своих опасений. Пришлось заставить его думать, что в моих мыслях только он. Просто он и я... не Лука и, безусловно, не спаситель в капюшоне.

— Нет, малыш, — прошептала я, мои глаза закрылись от приближающегося оргазма. — Только ты. Только ты. Я принадлежу тебе. В ближайшее время ты будешь обладать мной.

Мой голос был безумным, когда я говорила. Я стремилась придумать что-нибудь, чтобы успокоить его ревность.

Сумасшедшее, но довольное шипение сорвалось с моих губ, его толчки набирали скорость.

— У меня есть ты, Киса. У тебя никого никогда не будет, кроме меня. Я, блдь, владею этими сиськами.

Он сжал упругую плоть, вырывая крик из моего горла.

— Я владею этой задницей, — продолжил он, приподняв мою попку и толкнув в нее палец.

Я схватила его за плечи и ногтями впилась в кожу, желая избавиться от неприятных ощущений. Алик вдруг замер и жестко схватил меня за лицо. От боли на глазах выступили слезы.

— И это влагалище, эта тугая и мокрая киска... Кто этим владеет, Мышка? Кто. Владеет. Этим?

Я замерла и от ужаса не могла ответить на вопрос. Член Алика прикасался к моему лону. Его пальцы с почти невыносимой силой давили на мою челюсть, в его взгляде отразилась непоколебимая ярость, пока я не сказала:

— Ты, Алик. Ты владелец всего этого.

Его строгое выражение лица смягчилось, позволяя действовать немного мягче во время игры, прежде чем он опять стал врезаться в мое лоно, безжалостно двигая пальцем по клитору. Мои ноги застыли, спина выгнулась, и мышцы лона туго обхватили член Алика. Я ненавидела, что он знал, как мое тело реагирует на его прикосновения. Я не хочу такого удовольствия, но понимала, что борьба была бессмысленной.

Алика рассвирепел и так крепко сжал мои бедра, что, безусловно, оставил на них синяк.

— Черт, мышка... ДАВАЙ! — крикнул он и излился в меня. Его глаза горели безумием... настоящим безумием.

Алик поцеловал мои дрожащие губы, затем резко вышел из меня, поправил свои тренировочные шорты, как будто ничего не случилось.

— Оденься. Наши отцы скоро будет здесь, — сказал Алик холодно.

В панике я спрыгнула со стола, надела юбку и проверила рубашку, как вдруг дважды громко постучали в дверь.

Мой отец. Это его отличительный стук.

Алик ухмыльнулся и небрежно упал на стул, в то время как я взволновано поправляла свои длинные каштановые волосы. Несколько секунд спустя дверь открылась, и мой отец зашел в кабинет, за ним Абрам Дуров — отец Алика. Иван Толстой — отец Талии и Луки — пришел последним. Он был самым тихим из группы, замкнутым в себе. Я всегда думала, что это было из-за стыда, из-за Луки. Он убил сына Пахана и тем самым подписал себе приговор. Иван отвечает за финансы и деньги мафии. У него мало общего с Подземельем. Он читает книги в своем домашнем офисе с Талией, посещает бои, только потому что обязан. Но он редко приходит в спортзал, никогда не проявлял интерес к бойцам, я была очень удивлена, увидев его здесь.

Алик встал и поприветствовал каждого из боссов Братвы тройным поцелуем. Потом папа посмотрел на меня, на его губах появилась широкая улыбка.

— Киса! — приветствовал он. Видя счастливое лицо отца, я улыбнулась и вышла из-за стола. Папа притянул меня к груди.

— Отец, — поздоровалась я в ответ, затем перешла, чтобы приветствовать Абрама и, наконец, Ивана, который крепко обнял меня. Я всегда любила Ивана, как отца. Он был добрым человеком, совестливым, самым спокойным из «Красных» боссов; Лука был его точной копией.

Но Абрам, нет, что-то было отталкивающим в этом человеке. Он принес насилие в Братву. Он не никого не прощал; совершал грязные поступки. Алик был пьян большую часть времени из-за его неспособности сделать что-то правильно, чтобы порадовать своего отца. Мы все были в курсе, что Алик стал таким агрессивным из-за того, что Абрам издевался над ним, когда то был ребенком.

— Пожалуйста, садитесь, папы, — сказала я, указывая на стулья. Вся Братва — моя семья — рассаживалась, когда я подошла к столу, чтобы взять себе стул. Алик сел рядом со мной.

— Итак, — начал папа и повернулся ко мне. — Мы кого-нибудь ищем в этом сезоне?

Алик ухмыльнулся. Он провел рукой по моей спине, а я отдыхала от хватки на затылке. Это был собственнический жест, жест, утверждавший свое господство перед Братством.

— Нет, папа, все хорошо. Все тренеры имеют бойцов, за исключением...

— Кого ты, блдь, имеешь в виду? — прервал меня Алик и засмеялся. Абрам, отец Алика, улыбнулся в ответ и добавил.

— Этот грузинский хрен, Альбатрос! Мы потеряли еще одного бойца во время первого разминочного боя. Человек Сэва перерезал горло этому идиоту в первом раунде. Я тебе говорю, урод проклятый. Пять сезонов и в каждом раунде потери. Нет, ублюдок будет бороться за место в этом году.

— У него будет борец, — спокойно сказал Иван. — В «Подземелье» должны быть проведены все запланированные бои. Мы слишком много просрали Виктору. Сейчас у нас самый огромный доход, чем когда-либо. И он увеличивается, а это означает, что у нас лучшие бойцы.

— Мы решим это, — сказала я. Иван и мой папа подарили мне широкие улыбки. Отец наклонился вперед и похлопал меня по руке.

— Благодаря тебе, это место работает, как хорошо смазанный механизм, Киса. Я знаю, у тебя все получится.

Послышался стук в дверь, вошел Ив, наш главный тренер. Хоть он и персональный тренер Алика, он был также ответственен за всех новых бойцов, которые приходили в Подземелье.

— Ив, мы обсуждали Альбатроса, — самодовольно сказал Абрам.

Ив устало провел рукой по лицу.

— Да, он уже потерял парня в этом году, и его спонсор ушел. Блдь, да и много денег потеряли, — добавил Ив.

— У нас есть замена? — спросил Иван.

Подземелье и азартные игры были главным источником дохода Братвы. У организации были и другие источники, главным образом, от оборота наркотиков и торговли оружием, но это место было дойной коровой. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы испортить. Подземелье работало круглый год, ежегодно на протяжении трех ночей в нем проводился чемпионат для бойцов нижнего уровня, и это было намного грязнее, чем уличные бои. Целых три ночи, в которых нет ничего, кроме смерти, денег и одного единственного победителя.

Ив покачал головой, потом остановился и сказал:

— К нам утром приходил какой-то парень. Сказал, что хочет бороться в клетке. Большой ублюдок. Русский. Кажется чертовски умным.

Папа повернул голову к Иву.

— Откуда он знает, что мы здесь? Он случайно не под прикрытием федералов?

Ив пожал плечами и слегка побледнел от обозленного тона моего папы.

— Без понятия. Но парень смотрел бездушно, словно он мертвый внутри. Что-то подсказывает мне, он просто хотел убить, чтобы получить удовольствие.

— И что? — толкнул Абрам. — Ты испытаешь его, или мы возьмем кого-нибудь другого? У нас мало времени.

Ив подошел ближе к двери.

— Я сказал ему, что для этого нужны деньги. Он ушел, но я уверен, что вернется. Что-то в его мертвом голосе сказало мне, что ему нужно быть в клетке. Вероятно, он какой-то серийный убийца, который хочет пролить кровь без запретов.

— Как и все бойцы в Подземелье ты имеешь в виду? — пошутил Алик, после чего все мужчины в комнате рассмеялись. Все, кроме Ивана. У меня кровь застыла в жилах. Алик был настоящим убийцей; он не врал. И если бы у него не было этой подземной жизни, этой отдушины, я была уверена, что он всех бы убивал. Этой его сущности я боялась больше всего. Алику нужно забрать чью-нибудь жизнь, чтобы сохранить рассудок.

Папа, Абрам и Иван встали. Отец обратился к Алику.

— Ты опять нужен сегодня. Мы получили контракт с китайцами. Нужно сгладить некоторые дерьмо после того, как один из твоих людей выпотрошил парня за то, что он посмотрел на твою девушку.

Все кровь отхлынула от моего лица, и я повернулась к Алику.

— Ты убил кого-то просто потому, что он посмотрел на меня?

Алик пожал плечами, как будто не сделал ничего плохого.

— Я поймал его, когда он смотрел на тебя с другой стороны улицы. Мы тогда возвращались с ужина. Вспомнил его лицо, когда увидел его во время сделки на прошлой неделе, и решил, что хочу видеть его внутренности у своих ног.

Я закрыла глаза и попыталась медленно дышать через нос, останавливая тошноту, поднимающуюся в горле. Когда я снова открыла их, Алик выглядел счастливым, держа свою руку на моей шее.

— Я занят сегодня вечером, — сказал Алик моему отцу, но мне было по-прежнему плохо.

Алик не раскаивался.

Это было бессмысленно и неправильно, не иметь совести или морали. Он с каждым разом все больше подвергал меня в ужас.

Отец стукнул кулаком по столу.

— Ты будешь там сегодня вечером. Ты не уважаешь желание своего Пахана! Ты можешь быть чемпионом среди бойцов, Алик, самым опасным из нас, но я буду не я, если не выпотрошу твои кишки.

Папа редко показывал гнев. Но, если все-таки такое случалось, оппоненту не жить. Алик был в уникальном положении. Он был единственным выжившим наследником Братвы. Он должен был держать себя в руках.

Алик напрягся.

— Мне нужно сегодня быть с Кисой. Мне это нужно!

Глаза папы сузились. В комнате воцарилась тишина.

— Ты пойдешь, Алик. Это все.

Рука Алика вдруг схватила меня за шею, что я почти всхлипнула от боли, и сжала.

— Но потом она остается в моем доме сегодня вечером, — потребовал он.

Я закрыла глаза. Опять же, я пытался медленно дышать через нос, прилагая усилия, чтобы оставаться спокойной. Папа не позволит ему, не мог позволить. Алик бы взбесился, и я вновь окажусь под ним на этом столе, пока он не истратит весь свой гнев. Папины глаза вспыхнули, губы сжались в тонкую линию.

— Ты еще не женился на ней, Алик. Она остается в моем доме. Ты не сделаешь шлюху из Волковой!

Алика начало трясти от злости. Я положила руку ему на бедро, пытаясь успокоить. Но когда он вскочил с места, сгибая кулаки с покрасневшим от гнева лицом, я поняла, что его ярость перешла все границы.

— Меня, блдь, уже достало это, — кричал Алик. — Мы обручены уже два года, и все это гребаное время она живет со мной! Мы слишком долго ждем!

Молчание моего отца сказало мне, что он думает по поводу неуважения Алика. Абрам рванулся вперед, прежде чем папа успел что-нибудь сделать, и, выбросив руку вперед, ударил Алика по лицу, до крови.

— Достаточно! Покажи хоть какое-то уважение, мальчик, или я сделаю больше, чем просто разобью губу, — прошипел Абрам, смущенный вспышками сына.

Алик стиснул зубы, ничего не говоря в ответ. Он никогда не сказал бы ничего отцу. Алик был его марионеткой.

У меня дрожали ноги, я поперхнулась. Алик сердито посмотрел на меня. Видя, что отец смотрит вполне миролюбивым взглядом, я подошла к Алику и, взяв салфетку с моего стола, прижала к его губам. Он не дрогнул, когда я сильно прижала ткань, но его безумные глаза с напряжением впились в меня.

— Иди с нашими отцами сегодня, Алик. Я и одна буду в порядке.

Алик оттолкнул мою руку, руками сжал волосы.

— И что же ты будешь делать... одна?

Опустив глаза и игнорируя его подозрения, я пожала плечами.

— Пойду в церковь.

Рука Алика дернула волосы, но я не подняла глаз. Он знал, зачем я туда пойду. После всех этих лет было удивительно, как моя детская связь с Лукой довела Алика до безумия.

— Алик! Она собирается в церковь. Ты вместе с нами позаботишься о нашей семье. Это твоя обязанность, — приказал Абрам.

Алик хмыкнул в гневе, грубо поцеловал в голову, и внезапно покинул комнату. Я слышал, как мужчины последовали за ним, чтобы проверить своих бойцов. Когда я подняла голову, Иван топтался у выхода, глядя на меня с сочувствием.

— Талия и моя жена тоже будут в церкви сегодня, Киса. Они будут рады увидеть тебя там.

Я кивнула и подарила маленькую улыбку.

— Я надеялась, что они придут, папа Иван. Я... я буду рад увидеть их тоже ... Я рада, что вы пришли сегодня. Я люблю, когда вы приходите... Я...

Я замолчала, горло свело от переполнявших эмоций. На мгновение увидела в его глазах былую боль, но он ничего не сказал, и я опустилась на кресло позади моего стола.

Сначала мне надо организовать проведение боев и убедиться, что дела в Подземелье идут как надо. А после я пойду в церковь и стану оплакивать мальчика, которого должна ненавидеть... но никогда не могла найти в своем сердце это чувство по отношению к нему.

6 глава

Киса

Серж высадил меня около нашей Русской Православной Церкви. Я вышла в душную ночь в черном головном уборе и одежде с длинными рукавами, как требовали того традиции. Быстро побежала вверх по ступенькам, прошла через большие двери. Наверху, в репетиционной комнате, хор пел гимны. Большая церковь была темной, только мягкий свет сечей освещал ее. Как всегда, когда я вошла в этот место, взглянула на картины на потолке, на изображения святых, на Деву Марию, держащую Иисуса.

Чья-то рука мягко легла на плечо, я посмотрела налево и заметила добрую улыбку Отца Хрущева.

— Отец, — приветствовала я и поцеловала руку.

— Ты присоединишься к нам сегодня вечером раздавать продовольствие, девочка? Мы работаем на общественных началах, ты могла бы нам помочь? — спросил он с надеждой.

Сердце забилось при мысли о моем защитнике, сидящем на улице и держащем банку. Прежде чем я успела рассмотреть последствия моих действий, голова кивнула в знак согласия.

— Отлично, — сказал Отец Хрущев, указывая на меня, чтобы я зажгла свечу. — Он добавил: — Я радуюсь, когда вижу, что ты помогаешь нуждающимся, Киса. Это очистит твою душу.

Я натянуто улыбнулась, и тут же улыбка исчезла. Я не пыталась спасти свою душу сегодня вечером или помочь нуждающимся. Согласилась ради своего эгоистичного желания, нет, насущной необходимости увидеть этого человека снова, увидеть его лицо, спросить кто он... почему был на улице.

Взяв длинную свечу, я зажгла фитиль и стала молиться за моего Луку. Пусть он покоится с миром.

Подойдя к концу скамьи, я повернулась к распятию, мрачно висящему на стене. Заложив руки, я закрыла глаза.

Чувствуя, как будто моя грудь разрывается, я мысленно перенеслась в прошлое...

Двенадцать лет назад...

Летом в Нью-Йорке было душно и слишком влажно, чтобы это вынести. Я лежала на полотенце, и солнце сияло над Брайтон-Бич. Мы всегда приезжали сюда на лето. Короли Братвы спускались на этот маленький кусочек Русского рая, вырываясь из наших домов в центре Бруклина. Папа и его «соратники» проводят летние месяцы в «обсуждении и заботе о бизнесе», в то время как дети с матерями будут отдыхать на песке и есть мороженое.

Мне нравилось лето. Это было время, когда я могла отвлечься от нашей жесткой жизни в Бруклине; время, когда «наследники» не будут отозваны, чтобы узнать свое ремесло; время, когда Родион, Лука и Алик могли расслабиться... время, когда я могла болтаться с Лукой в течение всего дня.

Закрыв глаза, я улыбнулась этой мысли, и продолжила нежиться под солнечными лучами в своем уединенном месте. Вдруг темная тень упала на меня, принося краткий миг прохлады обожженной коже.

Открыв глаза и рукой защищаясь от солнца, я увидела Алика, и мой живот сжался. Он смотрел на меня с улыбкой, его спортивные шорты низко висели на бедрах. Я ничего не сказала, только поднялась на локтях, когда он плюхнулся рядом со мной на полотенце, бедрами прижимаясь ко мне.

Алик как всегда суровыми узкими глазами осматривал мое тело, и я больше не чувствовала теплоту солнца. Дрожь побежала по спине, когда палец Алика мягко коснулся руки. Его ноздри раздулись, и я замерла в страхе. Он всегда заставлял меня чувствовать себя неловко. Его глаза следили за мной, куда бы я ни шла. Он был готов избить любого мальчика, который посмотрит в мою сторону. Алик грозил им и говорил, что я его девушка... Ну, всем, кроме одного. Тот, кто действительно был моим, тот, в чьих глазах был кусочек моей души.

— Что ты делаешь, Мышка? — спросил Алик. Я проглотила это ласкательное имя — его маленькая мышка. Он называл меня так в течение многих лет, насколько я помню.

Я посмотрела вокруг, чтобы увидеть, кто был рядом, но никого поблизости не было. Рука Алика вдруг обхватила мою шею, и я ахнула в шоке.

— Я спросил, — Алик произнес сердитым голосом сквозь стиснутые зубы, — что ты делаешь? Не игнорируй меня. Мне не нравится быть проигнорированным.

Я увидела на его правой руке кровоподтеки и также большой черно-синий синяк на бедре, скрытый под шортами. Что с ним случилось? Он выглядел ужасно.

Алик заметил, что я смотрела. Он быстро закрыл синяк, сжимая в гневе челюсти, и отвернулся на мгновение, а я внутренне выругалась. Должно быть, это его папа. Я знала, что он причинял боль Алику. Слышала его крики, исходящие из комнаты. Когда мы посетили его дом, то я была свидетелем синяков Алика, видела, что он хромает и иногда сломанные кости после «встречи» с его папой, когда он сделал что-то неправильно.

Алик всегда был зол, и испытывал ко всем ненависть… кроме меня. Что-то изменилось в нем, когда я была рядом. Он никогда не был спокоен, но взгляд смягчался, когда он смотрел на меня.

— Я... Я лежала на солнце, — живот сжался, когда я тихо сказала, и железная хватка на моей шее ослабла, но он не отпустил. Алику было четырнадцать, но его невероятная сила была больше похожа на силу взрослого человека.

Алик опустил руку.

— Я собираюсь лежать с тобой.

Я не смела спорить, поэтому предложила ему робкую улыбку и легла на полотенце.

Я лежала неподвижно, потом вскочила, когда почувствовала, что Алик начинает исследовать края моего бикини.

— Алик, ты что делаешь? — спросила я, стараясь, отодвинуться от его руки.

Рука Алика поймала мою руку и сжала в тисках.

— Расслабься, мышка. Я прикасаюсь к тебе.

— Но...

— Заткнись! Ты будешь делать, как я говорю, — зарычал Алик.

Мне стало слишком страшно, чтобы бороться с ним, когда он начал исследовать треугольные края лифчика.

— Так красиво, — пробормотал Алик, не замечая моих слез.

Мои руки начали дрожать, но я просто закрыла глаза и позволила Алику трогать меня, чувствуя его губы на животе. Я хотела позвать на помощь, но не смогла. Как бы глупо это ни звучало, я часто жалела Алика. Я не хотела, чтобы его еще кто-то избил, как это делал его отец. Хотя мне надо было сделать именно это. Физически я не могла бороться с Аликом и, конечно, не хотела злить его дальше, так что я позволяла этому случаться. Ведь это было бы не в первый раз.

— Ммм... — застонал Алик, касаясь моей кожи, проводя пальцем рядом с краем материала бикини, от чего у меня перехватило дыхание.

— Алик, не надо, пожалуйста, — только успела я сказать, когда была прервана злым шипением:

— Что, черт возьми, ты делаешь, Алик!

С облегчением я подняла голову и увидела Луку Толстого, возвышающегося над нами, с выражением ярости на красивом лице.

— Пошел на хер, Толстой! — сквозь зубы сказал Алик, сжимая мои запястья сильнее. Лука выпучил глаза. Когда я захныкала вслух, Лука схватил Алика за волосы и толкнул, не забыв ударить в лицо. Алик отшатнулся, пальцы дернулись к губам, на его лице появилась тревожная окровавленная улыбка. Он посмотрел на Луку, а тот наклонился и оттащил меня, чтобы я была вне видимости Алика.

— Иди, — приказал он. Я повернулась, чтобы убежать, бросив взгляд назад, и увидела, что Алик видел, что я собираюсь уйти. Он был зол.

Я не собиралась оставаться, чтобы увидеть их драку. Это случалось часто. Алик пытался воспользоваться мной, и Лука был моим чемпионом. Они будут бороться, Алик будет терпеть поражение с его отцом — еще хуже, с моим отцом — вот так жизнь и будет продолжаться. Все как обычно в течение нескольких дней, пока Алик не сделает это снова.

Я бежала, пока не достигла моей любимой бухты. Сюда никто никогда не приходит. Я пошла вниз к скале, где всегда сидела с Лукой.

Зачарованная волнами, разбивающимися о берег, даже не услышала, как пришел Лука. Я вскочила и посмотрела вверх, заметив, что он наблюдает за мной, прислонившись к скале.

— Лука! — сказала я, затаив дыхание. — Ты меня напугал!

Лука вздохнул и провел рукой по лицу, двигаясь вокруг скалы, чтобы сесть рядом со мной на песок. Мы не говорили сначала, Лука был слишком сосредоточен на грохоте волн о песок.

Его пальцы коснулись моих пальцев. Затем он взял мою руку и поднес к губам. Мое сердце затрепетало, как крылья колибри.

Лука заправил свободную прядь моих волос за загорелое ухо, затем притянул меня так близко, что его свободная рука обняла меня за шею. Я расслабилась от его теплого тела и обняла за накачанную талию. Он сильно подрос в последнее время, становится настолько большим и красивым, что мое сердце едва не выскакивало из груди.

Лука громко вздохнул, его теплое дыхание коснулось моих волос.

— Ты должна держаться подальше от Алика, Киса. Он одержим тобой и опасен.

Я напряглась в руках Луки и почувствовала, что он притянул меня еще ближе.

— Я не должен говорить тебе это, но папа Алика готовит из него бойца, коллектора. Он сильно влияет на него, и я вижу, Алик становится зависимым от насилия. Он любит это, Киса. Держись подальше от него.

Крепко прижавшись к Луке, я ответила:

— Я лежала на солнце. Талия с мамой пошли по магазинам. Ты и Родион были на обеде с папой. Я не думала, что в опасности. Алик просто влюблен в меня. Он не сделает мне больно.

Вздохнув, Лука поцеловал меня в голову, и я отклонилась от теплого тела назад.

— Он мне не нравится. Я терпеть не могу то, как он смотрит на тебя, — холодно сказал Лука.

Медленно наклоняясь назад, я смотрела в карие глаза Луки, на синее пятно в левом глазу, что делало его таким необычным.

— Как он смотрел на меня? — спросила я осторожно.

— Как будто ты принадлежишь ему. Как будто ты его. Когда ты рядом, он не сосредотачивается на других, только на тебе.

— И почему это беспокоит тебя? — спросила я робко, стараясь проглотить нервный комок в горле.

Красивый взгляд Луки встретился с моим, и его губы приоткрылись в коротком выдохе.

— Потому что ты принадлежишь мне, Киса. И всегда принадлежала.

Лицо Луки смягчилось, он указал пальцем на мои глаза и на свой левый.

— Ты часть меня, помнишь? Бог вложил кусок тебя в меня так, чтобы когда мы родились, все знали: мы половинки одного целого.

Моя кожа горела, словно, в огне, но я знала, что это не имеет ничего общего с высокой температурой во второй половине дня. Это было связано с Лукой. Сказка его матери и моей всегда говорит нам об этом.

Я любила его. Я люблю его. Я всегда будет любить его. Лука, мой Лука. Мне было только тринадцать, ему четырнадцать лет, но он был гораздо больше, чем лучший друг... Он был всем моим миром.

— Лука... — прошептала я, моя душа таяла от его слов.

И его губы растянулись в усмешке.

— Киса... — подражал он.

Затем его взгляд упал на мои губы, и сердце стало биться с почти невероятной скоростью.

— Я хочу поцеловать тебя сейчас, — сказал Лука, все веселье исчезло с красивого лица.

— Но я... Я никогда не целовалась раньше... — сказала я, румянец расцвел на моих загоревших щеках.

Лука наклонил голову и криво мне улыбнулся.

— И я нет.

Мои глаза расширились, и облегчение растеклось в груди.

— Ни разу? — спросила я в шоке.

— Кого мне целовать?

Я пожала плечами.

— Откуда мне знать? В церкви многие девушки крутятся вокруг тебя.

Лука засмеялся и покачал головой. Сжимая мои плечи, он наклонился и прохрипел.

— Но они — не ты. — Лука снова указал на свои глаза. — Мы одно целое. Зачем мне кто-то еще? Все они — не ты. Ты так красива со своими длинными каштановыми волосами, голубыми глазами и загорелой кожей.

Погружаясь в омут его глаз, я зарывалась пальцами в песок, ощущая мягкость горячих крупиц под ногами. Когда подняла длинные ресницы, то встретилась глазами с Лукой, и он прошептал:

— Хорошо...

Лука напрягся и посмотрел на меня так серьезно, что мой желудок сделал сальто. Его рука выпустила мою, и он мягко обхватил щеку, рука слегка дрожала.

— Ты готова? — спросил он, облизывая губы.

Сглотнув, я призналась, когда его рот оказался в дюйме от моего:

— Надеюсь, что я не облажаюсь.

— Это невозможно, — сказал Лука и наклонился вперед, прижимаясь губами к моим. Все, казалось, затихло вокруг нас, и мои глаза закрылись по собственной воле. Губы Луки были настолько мягкими и, как кусочки головоломки, идеально подходили к моим. Не было никакого движения языков или безумных сминаний губ, только два невинных молодых рта, впервые почувствовавших друг друга в интимной обстановке.

Наконец, оторвавшись, я увидела, что лицо Луки выражало шок, заставив мое сердце биться слишком медленно. Но когда его опухшие губы растянулись в счастливой опьяняющей улыбке, я знала, что она отражение моей собственной.

Тяжелая рука Луки потянула меня к себе, и я, свернувшись у него на груди, довольная смотрела на сверкающие воды.

— Как я уже сказал... мы одно целое, — подтвердил Лука мои собственные мысли.

Я знала, прямо тогда и там, что отдала свою душу этому мальчику... Я знала, что никогда не будет кого-то еще, с кем я буду также близка.

— Киса? — женский голос с сильным акцентом позвал меня справа. Откинувшись на деревянную скамью и вытерев слезы, вызванные воспоминаниями, я увидела маму Луки. Она тоже была одета в черное, традиционный цвет траура. Не прошло ни дня за двенадцать лет, чтобы мама Луки не носила черный.

Поднявшись, я улыбнулась маме Толстого и обняла ее.

— Как ты, мама?

Ее карие глаза — те же глаза, что и у Луки — посмотрели на распятого Христа, и она пожала плечами.

— Сегодня очень тяжелый день, моя девочка.

Мой желудок упал, и я кивнула головой, не в силах говорить без слез. Талия присоединилась к нам на скамье, и я увидела ее красные глаза. Она едва могла встретиться со мной взглядом. Сегодня был наш общий кошмар.

— Сегодня ему было бы 26, — добавила мама Толстого. Слезы, которые я удерживала, наконец, потекли по моему лицу.

Мама Толстого протянула руку и схватила мою.

— Вы двое были бы женаты и, возможно, я была бы уже бабушкой. — Она посмотрела на меня и добавила: — Он бы любил тебя всю жизнь. Вы бы выглядели так красиво в день свадьбы, и мой Лука выглядел бы так красиво в смокинге. Твоя мама улыбнулась бы с небес в тот день, Киса. Ее сердце переживало за вас двоих, произносящих свои клятвы перед Богом.

Представив картину, нарисованную мамой Толстого, мне как будто воткнули кинжал в сердце. Она сжала руки, чтобы привлечь мое внимание, когда я уже была готова отвернуться, слишком расстроенная тем, что она сказала.

Я смотрела в ее напряженные карие глаза, когда она сильно сжала мои руки и сказала:

— Он не делал этого, Киса. Он бы не убил твоего Родиона. Мой мальчик, родившийся любить, не забрал бы жизнь своего лучшего друга. Его оклеветали. Глубоко внутри ты это знаешь.

Я склонила голову, слезы вовсю текли по лицу. Я верила ее словам, но до сих пор помнила остекленевший взгляд Родиона, раненый Алик в больнице.

— Мама, перестань, — сказала Талия, прерывая заявление ее мамы о потерянном сыне. Талия обошла ее и поцеловала меня в щеку. Обняв за шею свою маму, Талия вывела женщину из церкви, оставив меня в одиночестве посреди богатой комнаты, все глаза святых глядели на меня сверху вниз, наблюдая за моим отчаянием.

— Киса? — спросил Отец Хрущев, и я бросила взгляд в заднюю часть комнаты. — Ты по-прежнему хочешь присоединиться к нам в грузовике?

Вздохнув от облегчения, что отец Хрущев нашел для меня дело, я повернулась и направилась к выходу из церкви. Повернувшись еще раз, чтобы посмотреть на алтарь, прошептала:

— Да благословит Бог твою душу, Лука... Я люблю тебя, любовь моя, любовь моя... Я знаю, что была создана для тебя... Мы — половинки одного целого... ты был частью моего сердца...

7 глава

— Киса, оставайся в машине. Прошлой ночью ты уже была уже на улице. В грузовике безопасно, оставайся сегодня тут, — сказал Отец Хрущев, когда я расстегнула ремень и мной овладела паника.

— Если можно, Отец, я бы хотела выйти. Мне нужен свежий воздух.

Отец Хрущев сочувственно улыбнулся. Он верил, что это было из-за дня рождения Луки. Признаться, отчасти это было так, но я не могла лгать себе. Я снова хотела увидеть того человека — моего защитника.

Бездомного...

Закрыв глаза, я встрепенулась. Я потеряла свой чертов разум!

Мне пришлось застегнуть кожаную куртку поверх черного платья, потом я вышла на улицу. Было жарко, но, если на мне не будет куртки, Алик подумает, что оставляю на виду слишком много кожи.

Павел бросил мне усталую улыбку.

— Вернулась к нам, Киса?

Я пожала плечами, затем помогла одному из волонтеров выгрузить пакеты помощи на улицу. Когда все было разложено, я взяла свои пакеты и направилась на восток, где в прошлый раз видела человека, сидящего на улице.

Проходя мимо трех бездомных людей — двух мужчин и одной женщины — я быстро отдала пакеты, завернула за угол к следующему блоку, молясь увидеть человека, сидящего на корточках.

Сделав глубокий вдох, свернула на улицу, в самом дальнем и темном углу я увидела большую тень и стеклянную банку, сверкающую от близлежащего фонаря.

Мое сердце забилось, будто я пробежала чертов Нью-Йоркский марафон. Проверив, что поблизости нет никаких признаков опасности, я бесшумно встала прямо перед мужчиной, его темно-серый свитер на месте, капюшон надвинут на глаза, тело неподвижно, как камень. В банке лежали монеты и немного бумажных денег, которые заполнили ее наполовину.

Как и в прошлую ночь, я была поражена. На этот раз его положение позволило мне реально оценить его внешний вид. Он был большой, спортивный, немного больше, чем Алик. Его черные тренировочные брюки были покрыты грязью, и при ближайшем рассмотрении, я заметила, что руки покрыты мозолями, засохшая кровь четко виднелась на коже.

— При... привет? — удалось мне спросить, хотя мой голос дрожал, как осиновый лист в бурю.

Он не двигался. Он выглядел так, что едва дышал.

Мне захотелось, чтобы он поднял голову. Я хотела, чтобы он снял толстый серый материал капюшона и посмотрел на меня. Я должна была напомнить ему о прошлой ночи. Что-то в глубине души толкнуло меня узнать его имя... хоть что-нибудь.

Но он ничего не сделал.

Обернувшись по сторонам, я не заметила ни одного движения, вокруг было тихо. Потом медленно наклонилась, с осторожностью, не отрывая взгляд от мужчины. Он не дрогнул. На какое-то время, мне показалось, что он глухой. Будто бы любой шум, что я воспроизводила, он не замечал.

— Извини? Ты в порядке? — спросила я, затаив дыхание и ожидая его ответной реакции.

Ничего.

Я приблизилась.

— Я с церковью. Ты спас меня прошлой ночью. Помнишь? Тебе что-нибудь нужно? Больше еды, одеял? Не мог бы ты, пожалуйста, поговорить со мной?

Опять ничего.

Абсолютно ничего.

Его серая толстовка была застегнута, скрывая широкую грудь. Плечи были огромными, мускулы видны через толстый материал. Ноги скрещены, сжимая ими открытую керамическую банку, сам он отдыхал на земле.

Мое сердце бешено билось, ладони вспотели, и я нашла в себе силы стянуть с него капюшон.

Материал скользнул вниз, было такое ощущение, как будто я разворачивала рождественский подарок. Нет, это не то что бы безопасно. Я видела его в действии. Он убил человека без угрызений совести. Подойти к нему близко, это как положить руку в клетку дикого животного. Я не знала, опасен ли он для меня или нет.

Сначала появилась часть грязных песочного цвета волос, а затем самое красивое точеное лицо, какое я когда-либо видела. Широкий лоб, европейского типа щеки, сильный подбородок, прекрасные полные губы и щетина, покрывающая его загорелую кожу.

Глаза человека остались опущенными, будто он даже не чувствовал, что с него снимают капюшон. Единственный признак, что он заметил меня вообще, было то, что он крепче сжал свою банку.

Мое дыхание участилось, и все, что я могла делать, — смотреть. Меня поразили его молчаливость и внешность, его неопрятная одежда и надежный вид. Желудок скрутило, руки задрожали, мое лоно начало пульсировать.

Он был идеальным, диким, грубым, суровым — абсолютное совершенство.

— Тебе... тебе что-нибудь нужно? — я снова спросила, мой голос напоминал шепот. — Пожалуйста, поговори со мной, — попросила я, чувствуя, что надежда покидает меня. — Я хочу поблагодарить тебя за свое спасение.

Опять же не последовало никакого ответа, и я поняла, что ничего от него не услышу. Я изучала его резкое лицо. Он выглядел на двадцать пять, но от грязи и засохшей крови, покрывавшей лицо, на самом деле мог быть старше.

Мне с отчаянием хотелось услышать его историю. Почему он здесь? Кто он? Но его молчание оттолкнуло меня. Я вдохнула теплый воздух в попытке успокоиться. Я не знаю, почему это было так важно для меня. Но я должна узнать, почему он собирает деньги. Что за причина? Ему действительно нужна помощь?

Я встала на колени и пару минут просто слушала его глубокое дыхание. Тогда я вздохнула и положила пакет с едой и одеялами ему на ноги.

— Я... я лучше пойду, — заявила я и медленно поднялась на ноги. Я собралась развернуться, когда человек откашлялся, а я замерла.

— Денг… — все, что удалось мне расслышать. Его грубый, глубокий голос звучал неразборчиво.

Я повернулась к нему лицом, голова мужчины была по-прежнему опущена.

— Что? — быстро спросила я и наклонилась, пока мои колени не упали на землю, я молилась, чтобы он заговорил снова.

Его пальцы сжали банку, он наклонился в мою сторону.

— Деньги, — прорычал он.

Я заметно вздрогнула от глубокого тембра в его дико звучащем голосе. Он был первобытным, животным. Я хлопнула рукой по груди, чтобы задышать. Потом опустила глаза, чтобы попытаться встретиться с ним взглядом, но его подбородок опускался до тех пор, пока не коснулся груди. Он чувствовал, что я пытаюсь посмотреть на него и не позволил мне этого.

Мои легкие наполнились влажным ночным воздухом, и, чувствуя их боль, я спросила:

— Деньги? Тебе нужны деньги?

Мычание сказало мне, что я была права, и я наклонилась ниже.

— Сколько?

Ничего не происходило в течение нескольких секунд, прежде чем его грубые руки отпустили банку, он полез в карман и вытащил потрепанную бумажку. Он протянул мне ее. Я потянулась за обрывком. Когда мой палец коснулся его, меня будто ударило током. Я почти отскочила по инерции. Он, должно быть, почувствовал то же самое, потому как не успели наши пальцы соприкоснуться, он отдернул руку и сунул ее в карман.

Дрожащими руками я развернула мятую бумагу, и посмотрела на цифру: десять тысяч.

Мои глаза посмотрели на человека, чьи полные губы были поджаты.

— Десять тысяч? — прошептала я, но он ничего не сказал. — Десять тысяч? — спросила я громче, передавая свое недоверие. — На что тебе нужна такая сумма?

Его свободная рука медленно сжалась в кулак, из-за чего кожа на руке треснула и пошла кровь. Меня охватил страх, когда я посмотрела, как капельки падают на сухую земле.

— Месть, — прорычал он.

Я поразилась тяжести в его голосе, но его грубый голос зажег искры в животе.

— Месть? — прошептала я в замешательстве, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Его рука разжалась и вновь вернулась на банку.

— Месть... месть человеку, который солгал.

Я медленно встала, не зная, что делать, не зная, было ли у меня право «финансировать» его... месть. Я снова захотела его расшевелить, но он был неподвижен, как статуя. Я посмотрел вниз на деньги в банке. У него было около пятидесяти долларов или около того. Он никогда не соберет нужную сумму на улице.

Это было безнадежно. То, что он делал, было безнадежно.

Я провела рукой по волосам и чуть не рассмеялась. Что, черт возьми, я делаю? И я серьезно подумываю дать ему десять тысяч? Для мести? До сих пор сама мысль об этом должна была заставить меня пуститься наутек, но я — принцесса Братвы, единственная дочь Пахана. Месть кормит нас; она гарантировала, что мы доживем до завтрашнего утра. Месть была стилем жизни, наследием моей семьи.

И десять штук ничего не значили для семьи Кирилла Волкова.

Я могла получить эту сумму сегодня вечером, взяв из сейфа в тренажерном зале. Никто, кроме меня не знал, что наличность там. В этом спортзале лежали деньги на Рождественское пожертвование для церкви. Но я не знала, что делать. Они были на благотворительность и предназначались для церкви, однако, теперь я была убеждена, что отдам деньги одному человеку, одержимому местью, хоть и не типичная для Господа идея милостыни, но сойдет для благотворительности. Этот загадочный человек спас мою жизнь. Он убил моего нападавшего, чтобы спасти мою жизнь.

Это были кровавые деньги, плата за грех убийства. Так что эти десять тысяч долларов по сравнению с жизнью?

Нагнувшись, я положила бумажку на банку и пообещала:

— Я вернусь позднее.

Повернувшись, я побежала обратно к грузовику, на мой мобильный позвонил Серж, чтобы забрать меня. Десять минут спустя он прибыл, и я принесла извинения Отцу Хрущеву.

Когда запрыгнула на заднее сиденье автомобиля, Серж повернулся ко мне, беспокойство читалось на его лице.

— Мисс Киса, все в порядке? Что-то случилось?

Покачав головой, я попросила.

— Серж, сделай одолжение. Пожалуйста, можешь отвезти меня в спортзал, потом обратно сюда?

Я посмотрела на него сквозь ресницы, чувствуя, как вина легла тяжелым грузом на сердце.

— Но не говорите папе или Алику.

Серж уставился на меня, и его серые глаза немного сузились.

— У вас неприятности, мисс?

Я отрицательно покачала головой.

— Вы делаете это против воли? — продолжил допрос Серж.

— Нет, — прошептала я. — Это то, что я хочу сделать для кого-то... что-то, чтобы расплатиться с долгом. Но Алик не был бы счастлив. Он подумает, что я нарушила его приказы.

Серж глубоко вздохнул и, опустив голову, повернулся и застегнул ремень безопасности.

— Я надеюсь, что вы не врете мне, мисс Волкова, — сказал он, и я выдохнула, больше не сдерживая дыхание.

— Я не вру Серж. Клянусь.

Серж коротко кивнул и молча выехал на улицу. Некоторое время спустя мы приехали в тренажерный зал. Серж охранял меня, когда я проскользнула внутрь и побежала к себе в кабинет. Быстро открыла сейф, спрятанный в стене, вытащила деньги и сунула в кошелек.

Я закрыла дверь моего кабинета, Серж посмотрел на меня с подозрением в глазах, но я прошла мимо него, не говоря ни слова. Покорно он последовал за мной на улицу в машину.

Через двадцать минут мы оказались на улице, где остановился грузовик с едой, только на этот раз везде было пусто. Грузовик от церкви уехал на ночь, и большинство из бездомных спали под одеялами.

Я вышла, открыв дверь и сжимая сумочку, когда Серж открыл дверь и вышел на тротуар.

— Серж? Что ты делаешь? — в панике спросила я.

Серж сложил свои старые, но все еще крепкие руки на груди, его черный костюм слишком натянулся.

— Мисс Волкова, я согласился сопроводить вас в тренажерный зал и сюда, даже учитывая, что на это не было приказа Кирилла Волкова или Алика, но я не позволю вам ходить по этим улицам в одиночку ночью.

Я шагнула вперед, с умоляющим выражением лица.

— Пожалуйста, Серж. Мне нужно отдать бездомному человеку деньги, и я должна сделать это в одиночку.

Серж раздраженно покачал головой и подошел ко мне, мягко сжав мою руку.

— Киса, что, черт возьми, происходит?

Я опустила глаза.

— Я... я...

Я резко выдохнула и встретилась глазами с Сержом.

— Серж, на меня напали прошлой ночью, когда я выполняла работу церкви. Я была в переулке, где мне сказали быть, и отдала пакет помощи одному из бездомных, когда какой-то парень пытался украсть мою сумочку и приложил лезвие к горлу. Он... он собирался убить меня.

Лицо Сержа приняло смертельный оттенок белого, глаза забегали.

— Кто? Кто, нахрен, напал на члена семьи Волковых? Я убью его!

— Нет! — прошипела я и схватила руку Сержа. — Это то, что я пытаюсь сказать. Другой бездомный пришел мне на помощь. Черт, Серж, он убил нападавшего. Я... я в долгу перед ним, а он нуждается в деньгах. Я хочу помочь ему и дать денег за мою жизнь.

— Черт возьми, Киса! — застонал Серж.

Я слышала злость в его голосе с жестким акцентом.

— Почему, черт возьми, вы не сказали своему отцу, когда вернулись домой?

— Я не могла, Серж. Алик бы вышел из себя. Он не понял бы, что этот человек спас меня. Он подумает, что я что-то чувствую к нему. Алик убьет человека, который спас мою жизнь из-за ревности. Ты знаешь, он запрещает мне говорить с мужчинами.

Я сделала паузу, и слова повисли в воздухе.

— Ты знаешь это, Серж. Ты знаешь, что он это сделает.

Серж проверил, территория была безопасной.

— Пойдемте. У вас десять минут.

Я пошла в направлении, где сидел человек. Завернув за угол, я с облегчением увидела, что он не двигался. Его капюшон надежно прикрывал голову, и его рука по-прежнему держала банку.

— Там, — прошептала я Сержу. Его глаза проследили за тем, куда указывал мой палец... и он попятился в шоке, когда увидел большого нищего.

— Этот человек? Христос, Киса! — сказал он.

Промолчав в ответ, я побежала на улицу, жестом давая понять Сержу, чтобы он отошел назад. Неохотно, но он так и сделал.

Осторожно приближаясь к человеку, я постучала каблуками об асфальт так, чтобы он услышал мой приход. Я встала на колени перед ним и, точно так, как и раньше, увидела, что его руки напряжены. Казалось, он был поражен... или боролся сам с собой.

— Все в порядке... это я, снова... пришла, — сказала я и закатила глаза от того, как глупо это прозвучало.

Это было жалко.

Я была жалкой!

Человек ничего не сказал, хотя не то чтобы я ожидала, что он это сделает. Затем я открыла свой кошелек и, вытащив деньги, стала заталкивать их в банку.

Я продолжала, когда он немного поднял голову и посмотрел, как я заполняю банку до краев. В мгновение ока, он крепко схватил меня за руку. Я не реагировала, опасаясь, что придет Серж. Чувствуя, что краснею от прикосновения его грубой руки, я засунула последние деньги банку и услышала звук его тяжелого дыхания.

— Тут вся сумма, что была нужна, — тихо сказала я.

Вдруг где-то далеко раздался звук выстрела. Это заставило меня подпрыгнуть и посмотреть в сторону Сержа.

— Черт! Оставайтесь здесь! — приказал мой сопровождающий и побежал за угол, чтобы проверить, по дороге вытаскивая из пиджака «Беретту», которая теперь твердо лежала у него в руке.

Мое внимание снова привлек человек, чья рука выпустила мою. Он закрыл банку и принял вертикальное положение. Как только мужчина поднялся, я тут же вскочила за ним следом, пытаясь посмотреть ему в глаза. Его голова снова была опущена, и мне хотелось закричать от отчаяния.

Положив банку под мышку, он попятился. Я знала, что он собирался исчезнуть в ночи. Но в момент отчаяния я протянула руку и схватила его за рукав толстовки, потянув на себя. Он вырвал руку и шагнул вперед, в результате чего я в страхе попятилась назад. Спиной ударившись о гладкую стену, я услышала низкий, угрожающий рык, который давал понять, что я не должна была трогать его. На мгновение я испугалась, что он ударит меня.

Выбросив руки в защитном жесте, в то время как его широкая грудь ударилась о мои ладони, я почувствовала жесткие, рельефные мышцы под толстовкой. Когда он толкнулся вперед, руки начали дрожать. Я ощущала его сердцебиение под ладошками — он был измучен и прямо кипел. Каждая часть меня наполнилась страхом, и все усугублялось мерцающим уличным светом, горящим над нами и освещающим его стиснутые зубы.

— Подожди! Я извиняюсь, — быстро сказала я. Тело мужчины застыло. — Я... я только хотела увидеть твое лицо... прежде чем ты уйдешь. Я хотела увидеть человека, который спас меня.

Темный капюшон медленно наклонялся в сторону, грудь тяжело поднималась и опускалась. Он не хотел, чтобы я видела его глаза. Это только усилило мое любопытство. Держа банку левой рукой, он остановился, прижав мои руки. Воспользовавшись случаем, я осторожно протянула руку и откинула капюшон.

Мои глаза остановились на его лице, как только оно оказался в моей видимости — сильная челюсть, непослушные песчано-светлые волосы, его загорелые, заросшие щетиной щеки, высокие скулы и...

Я ждала, затаив дыхание, когда он поднял голову и, наконец, встретился со мной взглядом. Он делал это со скрупулезной медлительностью, длинные темные ресницы были опущены, как будто он сражался со своими инстинктами или гравитация мешала ему поднять взгляд. Пока его ноздри раздувались, он тяжело дышал, и, проиграв битву, поднял веки, чтобы показать темную радужку глаз. Его жесткий взгляд вдруг впился в меня.

Затем все остановилось — время, способность дышать... все в мире.

Захлебываясь стоном, моя рука подлетела ко рту, а ноги перестали меня держать. В эту минуту мой зад ударился о твердую землю, холодная дрожь пронеслась по позвоночнику.

Лицо мужчины было пустым, поскольку он возвышался надо мной, я знала, что он смотрел на меня. Он был грубым, суровым, свирепо вглядывался в меня, как убийца, который разрывает свою жертву, как хищник, пожирающий свою добычу. Никаких эмоций не было на его лице: ни сострадания для меня сейчас, сидящей на тротуаре, ни благодарности за щедрое пожертвование. Он был холоден, как арктическая зима... но он был красивым монстром, и я понятия не имела, почему отчаялась.

Услышав звук отброшенной банки в соседний переулок, мужчина натянул капюшон, свою маскировку, и в мгновение ока бросился прочь в темноту.

Я не могла дышать, как ни пыталась. Эти глаза... эти глаза отпечатались в голове, они припаялись к моей душе. Я не могла говорить в шоке от того, что увидела.

Карие глаза... Пара насыщенных карих, левый — с кусочком синего... моего синего... Такие любимые ...

Нет... как это могло быть?

Он умер... Умер двенадцать лет назад.

Этот человек был монстром, убийцей, лишенным эмоций, с небольшими способностями к общению. Лука... Лука... был моим лучшим другом, моей любовью, ребенком Братвы... Он умер ...

Но... Но...?

— Киса! — донесся голос Сержа сквозь мою панику.

Внезапно появившись передо мной Серж мгновенно подхватил меня с пола на руки.

— Какого черта? — выплюнул он, неся меня обратно к машине, и посадил на заднее сиденье. — Дерьмо!

Он спросил меня несколько раз, но я не знала, что сказать, чему верить... мои мысли снова воспроизводили то, чему я только что была свидетелем.

Карие глаза... насыщенные шоколадно-карие глаза, в левом — кусочек синего... цвета моих глаз.

— Киса! — позвал Серж с водительского сиденья, когда автомобиль двинулся. — Что случилось? Вы не пострадали?

Я покачала головой в ответ на его вопросы все с большим отчаянием, все время сжимая ремень безопасности в кулак трясущимися руками.

— Черт! Тогда что? — продолжил Серж. — Куда делся тот человек? Почему вы плачете? Вы дрожите?

Взгляд Сержа встретился с моим отсутствующим, я была не здесь, а все воспроизводила картину увиденного мной. Это не может быть... Лука... это невозможно... Он мертв...

Мое сердце неистово билось. Серж ударил кулаком по рулю и стал угрожать.

— Киса! Вы говорите мне, что случилось, или я говорю вашему отцу, что вы взяли деньги из спортзала и передали их бездомному человеку, как будто сейчас Рождество!

Тишина заполнила Линкольн. Я сделала глубокий вдох, обняла себя за талию и прошептала.

— Я... я... я думаю, что только что видела призрака...

8 глава

818

— Итак, вы готовы убивать или быть убитыми?

В то время, когда я сидел на скамейке в служебном помещении, сотни людей выкрикивали свои ставки за дверью, заставляя мои руки дрожать от волнения. 362 сел передо мной, ухмыляясь с издевкой и обматывая руку белым спортивным бинтом.

Этот парень был занозой в заднице с тех пор, как я приехал месяц назад. Он был на три года старше меня, и был одним из лучших бойцов здесь, в ГУЛАГе, но он сразу же увидел во мне угрозу. Я был на три года младше его, но не уступал в размерах. В течение нескольких недель надзиратель водил меня в тренажерный зал, где обучал методам боя, рассказывая мне, что в ближайшее время будет мой первый бой. Каждый день повторялось одно и то же: я просыпался, тренировался, ел и ложился спать. Это мой заведенный порядок, но мои мечты разрушились с тем мальчиком, которого я видел на ринге. Тем, чьи глаза больше никогда не откроются, чьи кишки были разбросаны на брезенте. Я знал, что будет со мной в ближайшее время: я буду вынужден убивать или быть убитым.

362 смотрел на меня, ожидая ответа.

— Я собираюсь убить того, кто, блдь, выйдет со мной на ринг, — пообещал я.

Улыбка 362 стала только шире от моего озлобленного тона. Я сосредоточил все свое внимание на белом кафельном полу, психологически настраивая себя на все то, что должен был сделать. Я вскочил на ноги, когда шум из клетки стал громче, и понял, что сегодняшний поединок близится к концу. Кожу сотрясала дикая дрожь. Мои мышцы росли, поэтому болели все время. Я постоянно потел и был взволнован двадцать четыре часа семь дней в неделю, даже самая мелкая деталь бесила меня.

— Ты становишься зависимым, знаешь ли, — сказал 362, и я с гневом в глазах уставился на него, огонь ярости промчался по венам.

Его длинные черные волосы мягко легли на спину, и он указал подбородком в сторону двери, которая вела в клетку.

— Там, все мужчины ставят на твою силу, на твою волю к выживанию. Ты станешь зависимым. Ты станешь жить, чтобы убивать... жить, чтобы видеть, как жизненная сила утекает из глаз твоих соперников. В этой клетке мы и Боги, и монстры.

Я сурово поджал губы, все мои мышцы напряглись.

— Никогда, — выплюнул я обратно, мой голос звучал глубже и грубее.

362 просто рассмеялся.

— Это твой первый бой. Ты не представляешь, каким он будет, и что ты будешь потом чувствовать, — насмехался он.

Сжав кулаки, я категорически отрезал:

— Я буду делать то, что мне нужно сделать, чтобы выбраться отсюда. Вот и все. Ты мне не нравишься. Мне не нравится все это.

362 вскочил на ноги и подошел ко мне. Я стоял, под ногами ощущался холодный бетон, и мы встретились лицом к лицу. Я был русским; какой-то грузинский кусок дерьма не может быть лучше меня.

— Не нравлюсь? — спросил 362.

Я стиснул челюсти и уставился в его, блдь, мертвые глаза. Он ухмыльнулся, затем шагнул еще вперед, пока его ноги ни коснулись моих.

— В конечном итоге ты станешь в точности, как я. Ты умрешь внутри. Увидишь, ты прольешь море крови. Сначала будешь ненавидеть это, но с каждым разом желание убивать усилится, тебе захочется все больше и больше, это как долбаный наркотик. Ты изменишься. Тем, кем ты сейчас являешься, ты уже никогда больше не будешь. Ты забудешь, кем ты был. Забудешь всех, кого когда-либо любил. — 362 сухо ухмыльнулся, но затем его лицо потемнело. — Я здесь уже давно.

Его голова наклонилась вперед, рот оказался на уровне моего уха, но я стоял крепко.

— И я не имею ни малейшего гребаного представления, кем я был до того, как попал в этот ад. И скоро так же будет и с тобой.

Мое дыхание участилось, а потом 362 отстранился. Прежде, чем я увидел его поднятую руку, он ударил кулаком в живот, я потерял равновесие и упал на землю.

— Наслаждайся первым боем... Я видел твоего противника. Ты не умрешь сегодня вечером, если будешь бдительным.

Последующий плевок на мою щеку заставил меня подняться и встать на ноги. Внезапно из клетки послышался гул аплодисментов. Мое сердце забилось быстрее. В подвале прозвучал выстрел.

Нынешний бой закончился.

Один боец умер.

Другой теперь знает, каково убивать.

И сейчас была моя очередь.

В коридоре снаружи послышались шаги, снялся замок, и стальная дверь распахнулась, в комнату зашел охранник.

— Выходи, — приказал он.

Заглянув в заднюю кабинку раздевалки, я увидел 362, который взял сай и тренировался с ним, он выбрал именно это холодное оружие. Тонкое лезвие вращалось вокруг его пальцев, и когда он посмотрел на меня, лицо не выражало никаких эмоций.

Охранник ухмыльнулся, когда я шагнул ему навстречу и протянул руки. Мой живот напрягся, когда он так смотрел на меня: от отвращения у меня мурашки пошли по коже. Как только мои руки были связаны, охранник потащил меня в темный коридор, вниз по крутой лестнице, дверь открылась — я вышел к толпе мужчин, обступивших клетку. Мое дыхание эхом отдалось в ушах, когда я приблизился к восьмиугольной металлической клетке, где уже ждал начальник ГУЛАГа. Вокруг нее стояли охранники с оружием, принимая деньги у зрителей.

Сопровождавший меня охранник подтолкнул вперед. Затем он расстегнул наручники, схватил меня за шею и швырнул в сторону стола с оружием.

— Выбирай, — потребовал он.

Нервничая, я посмотрел, что было предложено: клинки, топоры, сай, цепочки... и в конце пара серебряных кастетов.

— Выбирай! — надзиратель презрительно усмехнулся. — У нас впереди не весь гребаный день!

Двинувшись вперед, я схватил кастеты, сдвинув их на влажные руки, ощущения металла на коже были странными. Охранник схватил меня за руку и, развернув лицом к толпе, указал на ряд вытатуированных чисел у меня на груди — 818. Взоры десятков глаз были направлен на меня, и деньги начали переходить из рук в руки.

Охранник заставил меня стоять, как животное на шоу. Я оглядел незнакомые лица в толпе, сердце гремело в груди, ладони вспотели, а страх неминуемой смерти почти парализовал ноги. Звук выстрела из пистолета прогремел громко и резко, охранник толкнул меня вперед в восьмиугольник. Мальчик, примерно моего возраста, сжимал топор; его толкали в восьмиугольник с противоположной стороны.

Мои глаза были прикованы к нему. Он был примерно моего роста, но тоньше. Он тоже носил только черные шорты, а на груди было выгравировано число — 591.

Когда он ввалился в клетку, моча стекала по его ногам. Я видел, что он, сжимая топор в правой руке, был в ужасе. Дверца в клетке захлопнулась. Надзиратель стоял под дверью и стучал по прутьям, этот звук напоминал раскаты грома.

— Только один из вас выйдет живым. И это, блдь, точно. Нет раундов. Без перерывов. Просто убить.

Мои глаза расширились, когда я понял смысл его слов, но я знал, что мне некуда бежать. Я должен был убить этого мальчика, чтобы выжить.

Мальчик посмотрел на меня: по тому, как он стоял, я знал, что он не мог бороться. Мой папа учил меня с юных лет, как заботиться о себе. Я знал, как бороться. Я знал, как причинить боль... знал, как убивать.

Выстрел прозвучал, вспыхнули лампы. Мужчины били молотком по клетке, как голодные звери; они кричали фразы, которые я не смог разобрать. Надзиратель заорал, чтобы начинали бой, и адреналин наполнил мои мышцы. Я и противник замерли на месте, его глаза в страхе пробежали по толпе.

Мой пульс участился, и звук уныло отзывался в ушах, заглушая рев зрителей.

— Шевелитесь! — надзиратель кричал. Он потерял свое говняное терпение. Наши два охранника, стоявшие у двери позади нас, держали винтовки, направленные прямо на наши головы. Самосохранение взяло вверх; я переместился в центр ринга, а мой противник получил удар по голове от охранника. Мальчик споткнулся и врезался в мою грудь. Крики толпы резко выросли, видя как наши тела столкнулись. Воспользовавшись заминкой, я встал в позу и, выбросив вперед правую руку, ударил мальчика в челюсть. Кровь закапала с его лица. Ошеломленный, он упал и спиной ударился о пол. Понимая, что это мой шанс, я оседлал его и снова ударил по лицу. На его лице отразилось удивление, в то время как удары за ударом сыпались на него. Зубы выпадали на землю, а кастеты рвали его плоть.

— Пожалуйста... — прошептал мальчик, его тихий голос звучал как сирена в центре безумия вне этой клетки, — не убивай меня... я не хочу умирать... я боюсь...

Мои кишки скрутило, только я услышал его мольбу, словно гора свалилась с плеч. Я устал и запыхался. Оглядевшись вокруг тускло освещенной комнаты, я увидел, как завопила кровожадная толпа, и мой желудок сжался в отвращении. Взрослые мужчины. Взрослые мужчины болеют за детей, чтобы они кромсали друг друга, рвали друг друга до смерти.

Вытирая капли пота со лба тыльной стороной моей перевязанной руки, я слез с хныкающего 591 и, пошатываясь, встал на ноги. Охранники подняли оружие, отреагировав на мое движение. Я ударил по прутьям металлической клетки, и она застонала, будто от боли.

— Что ты делаешь, мальчик? — спросил один из охранников. Все, казалось, замедлилось, даже мой пульс.

Надзиратель обошел клетку, пока его сердитое лицо не оказалось в дюймах от моего на другой стороне клетки.

— Вернись и прикончи его!

К горлу подступила тошнота, когда я посмотрел на жесткое лицо охранника. Ему, должно быть, было около пятидесяти, и он был мощным, как танк. Ствол его пистолета был направлен прямо в мой лоб.

— У тебя есть пять секунд, чтобы вернуться туда и убить эту киску, или я пристрелю вас обоих.

Я услышал подобную угрозу, раздающуюся с противоположной стороны клетки. Услышав громкий крик, я повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как 591 побежал на меня с топором. Хотя я и был в шоке, но увернулся и упал на землю — как раз вовремя, чтобы увидеть, как 591 врезался в металлическую клетку, топор жестко ударился о стальные прутья.

Он обернулся, чтобы противостоять мне, у него были безумные глаза, сквозь белые зубы просачивалась кровь. 591 пыхтел, как бешеный зверь. Я знал тогда, что надо делать.

Я испытал гнев, посылая прилив энергии всему телу. Когда 591 напал на меня, я упал и обернул ноги вокруг его тела. Он потерял равновесие, упал на землю, не теряя времени, я запрыгнул ему на спину. Поднял свои кастеты, клинки с шипами, и, направляя вниз, быстрым ударом проломил нижнюю часть его черепа. В ту же секунду тело 591 застыло подо мной.

Пистолет выстрелил, и толпа взревела, когда кровь начала хлестать из раны 591 на бетонный пол. Я был в шоке и не мог пошевелиться. Глядя вниз, увидел, что мое клинковое оружие было все еще в его черепе. Я вытащил клинки, меня вырвало, когда кусочки кости и плоти вышли с ними.

Чья-то рука грубо схватила меня за шею и потянула. Затем кто-то сильно толкнул ногой 591, его труп перевернулся. Безжизненные глаза 591 уставились на меня, разрывая мое виноватое сердце. Я убил. Забрал жизнь человека.

Пошатнувшись вперед, чему способствовал толчок в спину, я в очередной раз потопал через толпу мужчин, обменивающих наличные. Мой охранник бросил меня на пол в раздевалке в задней части подвала.

Стальная дверь скрипнула и снова захлопнулась. Я сделал долгие, глубокие вдохи, борясь с болью в животе. Пара босых ног появилась в поле зрения. Когда я посмотрел вверх, 362 возвышался надо мной, разминая мышцы и сжимая сай обеими руками.

— Не думай об этом, — приказал он.

Нехотя я поднял голову, сидя на корточках и закрыв глаза, чтобы не видеть крови, которая забрызгала мою кожу. Когда я открыл их снова, 362 сосредоточил все свое внимание на стальной двери, но затем бросил взгляд на меня и добавил:

— Ты должен забыть об этом. Забудь все, что останавливает тебя на пути к выживанию.

Я медленно покачал головой, сжал кулаки, и меня снова вырвало, когда кусочек кости отвалился от кастета и со стуком упал на землю.

— Блокируй все это. Выживи. Выдержи побои. Выдержи выстрелы. Выдержи пытки электрическим током, чтобы заставить тебя забыть прошлое. Дай им превратить тебя в то, что им нужно. Дай им превратить тебя в монстра. Дай им превратить тебя в дикаря. — 362 помолчал и добавил: — Это единственный способ выбраться из ГУЛАГа. Единственный способ остаться в живых.

Стальная дверь снова распахнулась. Обернувшись, 362 повернулся и крепче схватил свой любимый черный сай. Темная маска легла на его лицо: оно было пустое, настолько опасное, что это вызвало мурашки на моей спине. 362 шагнул в коридор, без наручников на запястьях, без охранника, который выводит из комнаты в клетку. Я онемел и уставился на дверь, потом я услышал, как трибуны взорвались возгласами. Они любили его. Те трахнутые на бошку люди любили 362.

Поджав ноги, я подошел к закопченному зеркалу в вонючей ванной комнате, где пахло дерьмом и мочой, как и везде в этой гребаной дыре. Я вытер стекло, оставляя след от окровавленных насквозь бинтов.

Когда я уставился на свое отражение, то не смог найти мальчика, которого видел всегда. Вместо этого я подумал о моих родителях, но их образы были искажены, так что я не мог представить их лица. Паника пробежала через мои кости, когда я пытался вспомнить их. Но это было бесполезно. Моя память не позволяла мне. Потом, я думал о нем, моем друге, лежащем на земле, пока жизнь утекала из раны в его сердце. Но я не мог представить его лица. Я не мог даже смутно вспомнить, как он выглядел. Вцепившись руками в голову, я крепко зажмурился, воспоминания постоянно ускользали из моего сознания.

Наркотики. Наркотики заставляли меня забыть. Они игрались с моим разумом. Я вспоминал все меньше и меньше, день ото дня.

— Нет! — закричал я. Осколки разбитого стекла осели на бетонном полу. — Я не могу их видеть! Я не могу представить их лица!

Хорошенько подумав, я попытался представить ее... мое солнышко... но она оказалась размытой. Все, что я мог вспомнить, — это безликое заплаканное лицо и бесцветные глаза, смотрящие на меня с разочарованием. Это зрелище заставило мои внутренности скрутиться в страхе... и тогда я увидел его. Тот, кто посадил меня сюда. Лжец. Он не имел лица, ничего не удалось вспомнить, кроме имени, которое теперь всплыло в моем сознании — Алик Дуров. Он был причиной, почему я был здесь, в этой дыре. Я цеплялся за это имя, когда все остальное исчезало из памяти.

Это как будто все двери захлопнулись, и войти в подъезд больше невозможно. Мой мозг начал закрывать мое прошлое, все из моего прошлого, скрывать эмоции, убирая всякое чувство вины за убийство 591.

— Блокировать все это. Выжить, — сказал я себе. Приказ 362 сразу пришел в голову, мышцы напряглись, в то время как мальчик, стоящий у зеркала безвозвратно каменел. Мальчик в зеркале превратился в 818 из ГУЛАГа: местонахождение неизвестно.

Я заблокировал все. Я принял избиения, наркотики, пытки... и все остальное, что они давали мне.

Я сделал все, что было приказано сделать.

И я выжил.

Глотая в Бруклине липкий воздух, я проснулся, тело пропиталось потом, пока я спал за мусорным баком, все еще плотно сжимая банку с деньгами и прижимая ее к своей груди.

Сон всплыл в памяти, в голове появились изображения. Расстегнув молнию толстовки, я пробежался пальцами по груди и провел по татуированным номерам. 818. Я плотно зажмурил глаза и увидел того мальчишку, по-прежнему глядящего в зеркало.

Боль разорвала мой череп, когда я попытался вспомнить, наркотики потихоньку выводились из организма.

Арррр!

Месть, думал я. Забыть о гребаных мечтах и получить реванш. Застегнув толстовку, я посмотрел вверх, на темное, но светлеющее небо.

Наступило утро.

Вскочив на ноги, я вышел из-за контейнера, размял мышцы и сосредоточился на виде тренажерного зала. Внутри горел свет, автомобили въезжали в подземный гараж в сторону здания.

Жгучая кровь пронеслась по моим венам, я накинул капюшон на голову и толкнул двери. Трусливый хер сидел за столом. Я понял, что он обделался еще раз, когда увидел, потому что он снова наставил на меня один из своих пистолетов. Я пронесся к столу, даже глазом не моргнув.

Ствол пистолета прижимался к моей груди, в то время как я положил банку с деньгами на стол. Хер посмотрел сначала на банку, потом обратно на меня. Стащив с табуретки свою жирную задницу, он постучал в боковую дверь.

— Ив!

Я со скукой осматривал зал, челюсти напряглись, а мои ладони по-прежнему сжимали банку. Боковая дверь внезапно распахнулась. Ив прошел в комнату, хмуро смотря на парня за столом.

— Что? — выплюнул Ив, только потом увидев меня, стоящего за письменным столом. Выражение его лица изменилось, он колебался несколько минут, прежде чем спросил:

— Деньги принес?

Я передвинул банку перед собой и кивнул. Ив шагнул вперед и, не пересчитывая деньги, толкнул банку на другого парня.

— Отведи его в офис босса.

Парень исчез, а Ив приподнял подбородок, давая мне понять, чтобы я шел за ним. Я последовал за Ивом, смакуя звук точного рассекания и ворчание мужчин на тренировке. Мою кожу закололо от необходимости тренировки — мне нужно к ним вернуться, чтобы дальше поддерживать тело в тонусе и убивать.

Сталь моего лезвия, кастеты, отяжелявшие карман, напоминали мне о задаче, которую я должен был выполнить.

Ив привел меня в комнату, наполненную десятком мужчин, но мои глаза искали только одного... и он был там, мертвый внутри, но с натренированным телом. Его кулаки сжимал